Вольтанутая. От нашего мира - вашему (СИ) - Платонова Вера - Страница 18

— Врёти! Мама говорили, что вы придёти за мной! Заберёти меня!

— Мама? — ошалело переглядываюсь с Толиком.

И почему он разговаривает, как Ааши?

— Эй, друг… — в переговоры вступает Толик, но чудак резко его обрывает:

— Молчи, пусти она говорити! Она похожи на маму, — он обиженно поджимает губу. — Не такая красивыи. Почти.

— Правда? Это так приятно, — улыбаюсь я и добавляю ласково и с участием. — А как выглядела твоя мама?

— Она была высокии и тонкии, — восхищённо говорит он, прикрывая глаза. — Добрыи. Красивыи глаза. «Только мама тебя любити», — говорили она.

— А как тебя зовут? Я Настя.

— Малыш, — гордо сообщает он. — Мама так меня назвала.

Он ласково провёл рукой себе по голове.

— Она гладила тебя по волосам? — спрашиваю, пытаясь понять, что с ним не так.

— Да, — вздыхает он.

— Можно я, — вытягиваю руку вперёд и показываю ладонь. — Можно подойти?

— Анэстэзия, — Толик крепко хватает меня за руку. — Не подходи к нему!

— Можни, — опускает глаза человек.

— Толик, ты что, не видишь, как он напуган, — шепчу я, оборачиваясь на аята.

— Я вижу, что он опасен, — говорит сквозь зубы Толик.

— Толик, блин!

— Оладья? — не понимает он.

— Отпусти!

— Отпусти её! — взвизгивает Малыш, и столб дыма, только успокоившийся, снова ударяет в небо с удвоенной силой, будто зависит от его эмоций.

— Только попробуй причинить ей вред, — Толик показывает копьё, но отпускает мою ладонь.

— Вред? — человек смотрит на него с острой печалью во взгляде.

Я медленно подхожу ближе и осторожно дотрагиваюсь кончиками пальцев до его волос.

Мягкие. Совсем как у ребёнка.

И в ту же секунду этот огромный седой человек вдруг начинает реветь навзрыд.

Не просто плакать — реветь так, будто внутри него прорвалась плотина.

— Ма-а-а-ма! — вырывается у него.

Дым начинает стремиться вверх, словно его подхватил невидимый ураган. Столб закручивается, расширяется, и из него во все стороны вырываются густые волны ядовитого тумана.

Жар ударяет в лицо.

Вонь становится такой густой, что кажется — её можно пощупать.

— Маску! — орёт Толик.

Я безуспешно пытаюсь нащупать свою в кармане, она куда-то провалилась.

Туман накрывает нас.

Он бьёт в глаза, нос, горло, словно кто-то вылил сверху ведро горячей гнили.

Я кашляю так, что не могу вдохнуть.

Толик хватает меня за плечи и тянет назад, одним резким движением натягивая свою маску на мою голову. Это грубое действие царапает мне лицо и больно тянет волосы, попавшие под резинку.

— Уходи! — рычит он кашляя.

Малыш продолжает рыдать.

И с каждым его всхлипом дым только усиливается.

Столб над поляной закручивается всё быстрее, словно огромная чёрная воронка. Горячие клубы дыма бьют из земли, расползаются по траве, поднимаются в воздух, и вся поляна начинает тонуть в ядовитом мареве.

Горло жжёт.

Я вырываюсь из рук Толика и бегу к виновнику торжества.

Он стоит, закрыв лицо руками, огромный, седой и совершенно потерянный.

Я осторожно обнимаю его за плечи, делая глубокий вдох и стягивая маску на свой страх и риск:

— Тише… тише… — говорю я.

Он всхлипывает.

Дым над нами немного прореживается полосами чистого воздуха.

— Всё хорошо… — продолжаю я. — Мы не чудовища.

Он дрожит.

— Мама…

— Я знаю. Это больно.

Я осторожно глажу его по голове, так же как он только что показывал.

— Всё хорошо. Никто тебя не обидит.

Он делает судорожный вдох.

Толик кашляет, согнувшись пополам.

Я продолжаю гладить седые волосы.

— Тише… Малыш… — говорю я мягко. — Всё уже хорошо.

Он постепенно перестаёт рыдать.

Всхлипы остаются, но становятся реже.

И вместе с ними успокаивается и дым.

Чёрный столб снова сужается, перестаёт рваться вверх и медленно возвращается к прежнему, тяжёлому, ленивому вращению. А затем и вовсе иссякает.

Туман вокруг поляны начинает рассеиваться.

Я осторожно выдыхаю.

Толик смотрит на нас так, будто только что пережил конец света. Впрочем, так оно почти и было.

— Анэстэзия… — выдыхает он. — Ты чуть не убила нас всех.

— Зато теперь он не плачет, — тихо отвечаю я.

Малыш всхлипывает ещё раз и смотрит на меня покрасневшими глазами.

— Ты… не чудовищи?

Глава 17

Фингал

Мы возвращаемся. Только теперь нас не двое. Долговязый Малыш доверчиво идёт рядом со мной, а Толика опасается. Толик также при каждом удобном случае жужжит мне в уши, что от нового друга нужно держаться подальше.

— Он загубил больше жизней, чем ферритинитовые рудники в секторе Урус! — ворчит он.

— Он думал, что защищает себя и свою мать! Бедняга! — приглушённо спорю я.

Нам стоило немало времени и усилий, чтобы уговорить Малыша пойти с нами. Он боялся всего, и одна только мысль покинуть свою поляну приводила его в дрожь. Но и остаться снова в полном одиночестве он боялся не меньше. Да и мы не хотели оставлять его без присмотра, поэтому решили отвести к мудрым топскенам — пусть решают, что делать дальше.

Путём осторожных расспросов, а также сопоставив ответы бедняги с некоторыми фактами из рассказов Баард, мы с Толиком предположили, что Малыш родился у оригин. Но по какой-то причине мать не стала его оставлять: она бежала из селения и вырастила сына в одиночестве, внушив ему, что за пределами их убежища обитают страшные чудовища, которые мечтают похитить его и сожрать.

Мальчик оказался «очень таланти» и «одарёни» — так она приговаривала. Он сумел создать магическое средство защиты от чудовищ. То, что это средство едва не погубило всё живое на планете, их, по-видимому, не слишком заботило.

У Малыша вообще были серьёзные проблемы с понятиями «хорошо» и «плохо». Зависимый от единственного разумного существа, которое он видел в своей жизни — собственной матери, — после её смерти он сильно горевал. Эти приступы горя и вызывали огромные выбросы тумана.

Источник яда закрылся, оставив после себя дурно пахнущее углубление в земле.

По мере нашего путешествия обратно остатки едкого марева медленно расходились по воздуху, рассеивались, таясь теперь в оврагах и низинах. Но дышать уже можно было почти свободно.

Все растения, что длительное время находились под гибельным действием яда, выглядели плачевно: деревья — без листвы, с чёрной осклизлой корой, торчащие остовы почти до корней сгнивших кустарников, мутная бурая жижа вместо травы и мха. Теперь, когда плотная дымка не скрывала этого, куда ни глянь, перед глазами представала унылая картина.

— Некрасивый мир, — грустно говорит мне Малыш. — Неудивительни, что здеси живут чудовищи.

— Дружочек, — я даже замираю, понимая, насколько он не представляет, что произошло на самом деле. — Он был прекрасным. Просто твоё «средство от чудовищ» отравляло не только их, но и всё вокруг.

Он вряд ли понимает, потому что уже не помнит, как было «до». Как он выживал? Чем питался? Наверное, у него что-то вроде «иммунитета» к туману.

Дорога назад кажется бесконечной. Меня мутит — всё-таки я успела наглотаться яда. Толик тоже выглядит «зеленоватым». Есть не хочется, воды уже не осталось. Зато Малыша оставшиеся мясные чипсы от Баард приводят в настоящий восторг, и он искренне уверяет, что ничего вкуснее в жизни не пробовал.

Когда на горизонте появляется яркая, разноцветная полоса леса, мне сперва кажется, что это мираж.

— Ты тоже это видишь? — пересохшими губами спрашиваю у Толика.

— Да, — отвечает он.

— Смотри! — говорю Малышу, тыча пальцем в сторону яркой линии. — Там твой настоящий мир! Он прекрасен!

Малыш недоверчиво вглядывается в горизонт и смахивает с лица набегающие слёзы.

Пройдя ещё немного, я понимаю, что больше не могу сделать и шага. И просто сажусь на землю, своим замызганным посеревшим плащом из паутины восьмилапов в самую вонючую жижу. Силы меня покинули.