В погоне за камнем (СИ) - Март Артём - Страница 13

— Сэр, я видел своими глазами. Они не разбежались, не запаниковали. Они прикрывали друг друга. И тот отряд… Группа, что они выпустили, чтобы отвлечь нас. Это был изобретательный тактический ход.

— Изобретательный ход, говоришь? И что ты хочешь этим сказать? Что я хреновый командир? — Мэддокс набычился, подступил к Гаррету. — Хочешь сказать, я был недостаточно профессионален, чтобы предвидеть их уловку?

Гаррет молчал, опустив глаза. Потом, на мгновение, встретился взглядом с Мэддоксом и понял, что сказал лишнее.

— Сэр, нет, сэр.

Потом Гаррет будто бы на секунду задумался и добавил:

— Просто… Просто, сэр, эта их группа… Её командир вёл их на верную смерть. А они знали это и всё равно шли.

Мэддокс шагнул к нему ещё ближе. Вблизи было видно, как вздулась кожа вокруг бинта, как заплыл левый глаз. Но взгляд майора остался холодным, колючим.

— Запомни, Гаррет. Эти русские — пушечное мясо. Их много, и они тупые. Их посылают умирать, и они умирают, потому что боятся своих комиссаров. Нет в этом ни профессионализма, ни доблести. А мы… Мы — профессионалы. Наша задача — не отдавать свои жизни, а забирать чужие.

Гаррет вытянулся, словно бы стоял на плацу. Мэддокс отвернулся, глядя на группу душманов и пакистанцев, переводивших дух под скалой.

— Они нам не ровня, лейтенант, — добавил Мэддокс. — Понял?

Гаррету лишь на миг, на один единственный миг показалось, что майор произнёс эти слова с каким-то едва уловимым сомнением. Эффект усиливал и вид ранений майора. Гаррет видел их. И знал, что Мэддокс получил их в рукопашном бою. Знал, что в той же рукопашной погиб и капрал Оконелл. И всё это сделал один и тот же солдат — младший командир русских. И всё же, искушать судьбу Гаррет не стал. Просто ответил:

— Сэр, да, сэр.

Мэддокс снова сел на валун. Потрогал бинт — тот промок насквозь. Кровь сочилась, капала на колено.

— Главное — результат, — сказал он уже спокойнее. — Мы сделали то, зачем пришли. Остальное — детали и случайные инциденты.

Сзади послышались шаги, сдавленные ругательства на пушту, чей-то сдавленный стон. Мэддокс обернулся.

Из темноты, под тусклый свет полумесяца, выходили люди. Усталые, грязные, с автоматами за плечами. Двое тащили третьего — местный, с простреленной ногой, волочил её по камням, скуля сквозь зубы. Ещё двое его людей вели пленного.

Пленный был с мешком на голове. Руки связаны за спиной.

Мэддокс поднялся. Боль в лице отошла на второй план. Он шагнул навстречу.

Пленного подвели вплотную. Тот стоял ровно, не шатаясь. Плечи расправлены, хотя руки связаны. Мешок скрывал лицо, но Мэддокс видел, как дышит человек — ровно, глубоко. Не боится. Или хорошо прячет страх.

— Снимите, — бросил Мэддокс.

Один из его бойцов сдёрнул мешок.

Холодный свет луны упал пленному на лицо. Лицо бледное, грязное, заросшее косматой бородой. Потом он открыл глаза, и Мэддокс увидел в них то, чего не ожидал.

Насмешку.

Пленный смотрел на него, на окровавленный бинт, на его заплывший глаз. Губы пленника дрогнули, растянулись в кривую, нагловатую усмешку.

— О, — сказал он сипло, но с отчётливой издёвкой. — А ты, я вижу, всё-таки познакомился с одним моим приятелем, так? Кто ещё, как не он, мог так подпортить тебе мордашку.

У Гаррета перехватило дыхание. Он глянул на Мэддокса.

Мэддокс стоял неподвижно. Смотрел на пленного. На его усмешку. На глаза, в которых не было страха.

Пальцы сами собой потянулись к бинту. Потрогали мокрую марлю.

— Ты, — сказал Мэддокс тихо. — Ты знаешь того сукина сына?

Стоун усмехнулся шире.

— О да. Мы с ним… старые знакомые.

Мэддокс шагнул вплотную. Теперь их разделял только шаг. Он смотрел сверху вниз, сжимая кулаки.

— Он из КГБ? Ведь так? Ну конечно… Тебя охранял комитетчик. Это многое объясняет…

Стоун усмехнулся.

— Иронично, что, когда я встретил Селихова в первый раз, подумал ровно то же самое.

Мэддокс почувствовал, как ярость поднимается откуда-то с самого дна желудка и подкатывает к горлу. Он стиснул зубы так, что скрипнуло. Но стиснул их не от злости.

Майор, хоть и никогда бы не признался в этом сам себе, ощущал, что его гордость солдата, гордость офицера, уязвлена.

Будь тот странный, одолевший его в рукопашной человек из КГБ, уже после окончания этой командировки Мэддокс сидел бы в баре «У Фредди» со своими друзьями-ветеранами и весело рассказывал им о том, что получил шрам от настоящего советского кгбшника. Что сошёлся в рукопашной с элитой красных.

Но теперь такой весёлой байки рассказать не выйдет.

— Увести его, — бросил Мэддокс. — И наденьте мешок. Не хочу видеть его нахальную морду.

Глава 8

БТР урчал двигателями. Ехал не спеша, чтобы не беспокоить раненых, что сидели в десантном отсеке. Он проваливался в вымоины и подскакивал на кочках. Поднимал почти не видимую в темноте, но ощущаемую кожей дорожную пыль.

Броня его монотонно вибрировала от работы двух моторов в моторном отсеке. И от этой вибрации, казалось, затекало всё тело.

Я сидел на броне, прислонившись спиной к холодному металлу башенки, и смотрел на звезды. В звёздное небо, которое казалось чужим, каким-то равнодушным.

Сквозь распахнутый верхний люк я слышал, как внутри, в десантном отделении, громко стонали раненые. Фельдшер Васек, фамилии которого я еще не успел узнать, колдовал над ними при тусклом свете бортовых ламп и следового фонаря.

Громила, сидевший чуть поодаль, молчал. Он уставился куда-то вдаль, за карму, словно хотел рассмотреть в темноте тучки пыли, поднимаемые колесами бронемашины. Фокс, неподвижный, словно каменная статуя, сидел рядом с еще двумя бойцами. Он вцепился в автомат так, будто в любой момент враг мог напасть снова.

Кто-то вдруг выругался матом. Кто-то кашлянул.

Потом я услышал, как из люка на крышу кто-то выбирается. Это был Чеботарев. Начальник заставы вылез на броню. Надел фуражку, придержал ее от ветра. Потом закурил, стряхивая пепел прямо на броню.

Я заметил, как рука его подрагивала, но он старался не подавать виду. Лицо в темноте казалось серым, только светлячок сигареты выхватывал то нос, то подбородок, то запавшие глаза.

Минут пять мы молчали. Я смотрел, как над горами висит тонкий серп луны.

Чеботарев докурил, придавил бычок о броню и щелчком отправил в темноту. Закурил новую.

— Селихов, — сказал он негромко. Голос сиплый, простуженный. — Ты спишь?

— Нет.

Он помолчал. Затянулся. Потом заговорил — тихо, чтобы только я слышал. Чтобы ветер уносил слова, мимо чужих ушей.

— Если ты винишь себя за то, что они взяли Стоуна, то это ты зря.

Я промолчал. Начальник заставы, делая вид, что хочет усесться поудобнее, подобрался немного ближе.

— Не твоя это вина, — добавил он.

«Хватит уже, — подумал я, — натерпелся я чувства вины за смерть брата еще в моей прошлой жизни».

— Я не привык терзать себя виной, товарищ старший лейтенант, — ответил я, не поднимая глаз. — В этом нет смысла. Один вред. Лучше сделать выводы и идти по жизни дальше.

— Врешь, — Чеботарев выдохнул табачный дым, и предутренний, холодный ветер тут же унес его куда-то назад. Растворил в темноте. — Каждый чувствует себя за что-то виноватым. Таковы уж люди есть.

— Судите по себе?

Чеботарев не ответил. Выкинул очередной бычок, потом, как бы бессознательно, полез за новой сигаретой. Чертыхнулся:

— Зараза… Завязывать надо столько пыхтеть. А то сигареты улетают, сил никаких нет.

Мы помолчали еще немного.

— Я всё прокручиваю в голове этот момент. Когда они выскочили и схватили америкоса, — внезапно сказал Чеботарев.

Я снова не ответил. Просто принялся слушать начальника заставы. Он знал, что я слушаю.

— Мы уже почти дошли до УАЗа, — заговорил он, — метров тридцать оставалось, не больше. Я думал — проскочили. Дым ещё стоял, но редел уже. И тут… — Он сбился, сглотнул. Я видел, как дёрнулся его кадык. — Из дыма — четверо. Как выскочили, ну точно черти из табакерки. Двое душманов сразу на Ветра бросились, на второго бойца. А еще двое… Они работали чисто. Схватили Стоуна за шкирку, вырубили Ветра прикладом — тот даже охнуть не успел. И назад, в дым.