В погоне за камнем (СИ) - Март Артём - Страница 21

— Разрешаю, — нехотя ответил он.

— Значит, правда, что особисты жмут вас к стенке? Хотят крайним сделать.

Чеботарёв отвёл взгляд. Молчал долго, очень долго.

— Семён, — тихо сказал Зайцев. — Он имеет право знать. Он там был.

Чеботарёв выдохнул. Шумно, как после бега. Но ничего не сказал.

— Ты ж знаешь, на заставах всегда слухи быстро расходятся, — едва заметно улыбнувшись, добавил замбой.

— Да, Селихов, — решился наконец Чеботарёв. — Жмут. Майор этот… он ясно дал понять: либо я беру ответственность на себя, либо, если буду упираться, они «помогают» мне освободить место. И я… я уже решил. Напишу рапорт о переводе. Сам. Так хоть не со скандалом.

Я посмотрел на начзаставы. На этого сгорбленного, раздавленного человека, в котором, казалось, не осталось ничего от командира.

— Дело ваше, товарищ старший лейтенант, — сказал я спокойно. — Писать или не писать — решать вам.

Он дёрнулся, будто я ударил его. В глазах мелькнуло что-то — обида? злость? — но тут же погасло.

— Ты считаешь, я должен остаться? — спросил он тихо. — После всего?

Я помолчал. Потом заговорил — негромко, но веско. Со значением.

— Я год назад на границе служил. Попал сразу, как признался. Начальник заставы у меня был — капитан Анатолий Таран.

Зайцев кивнул:

— Слышал. Грамотный офицер. Сейчас в штабе Пянджского ПО служит, — кивнул Зайцев.

— Так вот, — продолжал я. — У него тоже были проблемы. Покруче ваших. Слыхали про вторжение на Шамабад?

Чеботарёв не опроверг, но и не подтвердил. Лишь отвел взгляд. По лицу его ясно можно было прочесть — знает.

— Таран тогда, — продолжил я, — стоял в первых рядах. У дувала, с первым стрелковым взводом. Получил осколок, а все равно стоял. Пока ноги держали. До последнего не хотел к раненым отходить. Хотя его наш тогдашний старшина, прапорщик Черепанов, уговаривал изо всех сил. И не уговорил. Знаете почему?

Чеботарёв слушал, смотрел в стол. Пальцы его, лежащие на столешнице, чуть заметно подрагивали.

— Потому что он понимал, что должен оставаться со своими бойцами, что бы ни случилось, — продолжал я. — Каждый боец тогда знал: сгорит застава, так он сгорит первым, вместе с ней. И потому все дрались отчаянно, в крепком кулаке. И никто не отступал. А Тарана в его квартиру солдаты уговорили вернуться. Потому что он от потери крови уже держаться не мог. Вот так: он стоял, потому что пёкся о них. Они стояли, потому что защищали его, всю заставу и Границу.

— Селихов дело говорит, Семён, — поддержал Зайцев. — Ты посмотри, что на дороге было. Когда засада случилась, кто нас вытащил? Селихов. Он под пули полез, он на себя огонь оттянул, он со Стоуном поменялся, чтобы тех отвлечь. Если бы не его решение — вы бы там все, может, и остались. А он ведь не обязан был. Он мог бы в кювете отсидеться. Но не захотел.

Чеботарёв поднял глаза на меня. В них читалась смесь удивления и горечи.

— Я не ты, Селихов, — тихо сказал он. — И не Таран. Я другой.

— Вы правы, товарищ старший лейтенант, — ответил я. — Вы другой. И никто за вас вашу службу не понесет. Но выбор у вас есть всегда. Можно уйти, бросив людей. Можно остаться и попытаться все исправить. Только помните: если вы уйдёте, на ваше место поставят кого-то другого. А мы — те, кто здесь останется, — будем под этим другим служить. И если этот другой окажется хуже вас, пенять будет не на кого.

Я договорил и замолчал. В землянке стало тихо. Чеботарёв смотрел на меня, и в глазах его что-то менялось. Медленно, трудно, но менялось.

И в этот момент дверь распахнулась без стука. Мы все почти синхронно обернулись.

На пороге стояли трое.

Тот, кто шёл первым, был майор. Я сразу понял — по погонам, по выправке, по тому, как двое других держались чуть позади.

Это был мужчина лет сорока пяти, сухой, подтянутый. Форма сидела на нём идеально, будто с иголочки — на заставе это выглядело почти вызывающе. Лицо у него было гладко выбрито, с резкими, будто вырубленными в камне чертами. Офицер уставился на нас взглядом своих глаз светлых, холодных. А еще — цепких. Такой взгляд бывает у людей, которые привыкли задавать вопросы и получать на них ответы. Всегда.

За его спиной стояли двое капитанов. Один — коренастый, широкоплечий, с тяжёлой челюстью и мясистым носом. Форма сидела на нём мешковато, будто он в ней спал. Смотрел он на нас исподлобья, зло, как-то настороженно.

Второй капитан оказался моложавым, подтянутым, в очках. У него были аккуратные, небольшие усики и тонкие пальцы. Смотрел он внимательно, изучающе, но без всякой агрессии. А вот такие, по моему опыту, обычно слушают больше, чем говорят.

Майор оглядел землянку, задержал взгляд на мне. Потом шагнул вперёд.

— Товарищ старший лейтенант, — голос его звучал ровно, без эмоций. — Разрешите?

Чеботарёв выпрямился, надел фуражку. Потом застегнул и одёрнул китель. Видно было, как он напрягся — плечи поднялись, спина вытянулась.

— Проходите, товарищ майор.

Майор прошёл к столу, но не сел. Остановился, чуть склонив голову.

— Мы хотели бы начать опрос личного состава, участвовавшего в ночном боестолкновении на дороге. Когда это возможно?

Чеботарёв сглотнул. Кадык его дёрнулся.

— Раненых можете допросить хоть сейчас. Они в расположении. Остальных я сегодня в наряды ставил так, чтобы всех можно было опросить до боевого расчёта.

Майор кивнул. Коротко, сухо.

— Хорошо. Работаем.

Он перевёл взгляд на меня. Посмотрел несколько секунд, так будто сканировал. Потом спросил:

— Прапорщик Селихов?

— Так точно.

— Тогда начнём с вас. Остальные, — он кивнул Чеботарёву и Зайцеву, — могут быть свободны. Мы вызовем, когда будет нужно.

Чеботарёв открыл рот, хотел что-то сказать. Подошедший Зайцев легонько тронул его за локоть — мол, пойдём. Они вышли. Дверь за ними закрылась, отсекая уличные свет и звуки.

Я остался один на один с тремя особистами.

Майор обошёл стол и сел на место Чеботарёва — опустился на стул деловито, будто это его кабинет. Коренастый капитан остался стоять у двери, скрестив руки на груди. Второй, в очках, сел на место Зайцева, достал блокнот и ручку, приготовился записывать.

Я стоял перед ними. Никто не предлагал мне сесть.

Майор поднял на меня глаза. Взгляд его был спокойным, даже каким-то скучающим. Но я ясно видел — с ним нужно держать ухо востро.

— Ну что, прапорщик, — сказал он негромко. — Поговорим?

Первым делом все трое представились. Майор носил фамилию Градов, а звали его Александром Петровичем.

Коренастый, прислонившись плечом к косяку, капитан оказался Хромовым Дмитрием Сергеевичем.

Третий, в очках, представился Ветровым Игорем Николаевичем.

Никто не предложил мне сесть. Я и не ждал.

— Прапорщик Селихов, — начал, поправляя очки, Ветров. Он сказал это мягко, даже как-то душевно. — Вы не стесняйтесь, присаживайтесь. Разговор долгий будет.

— Я постою, — ответил я. — Привык на ногах.

Ветров чуть заметно прищурился, но улыбку сохранил. Хорошая улыбка, открытая. Как раз, чтобы сбивать с толку простаков.

— Ну, как хотите. Скажите, — начал он без предисловий, — вам знаком некий гражданин США Уильям Стоун?

— Так точно.

— Вам известно, что он бывший резидент иностранной разведки?

— Известно.

— Откуда?

— Он мне сказал, — я хмыкнул, пожал плечами. — Когда я бил ему морду у душманской колонны.

Ветров ничего не ответил. Только слегка поджал губы.

— Расскажите нам, — наконец спросил он, — как вы познакомились с гражданином Стоуном? В первый раз, на Катта-Дуване.

— Мы взяли его в плен во время засады душманской колонны. — Я говорил коротко, без эмоций, просто факты. — Он пытался бежать, я его остановил. Стоун вёл себя нагло, пытался наладить контакт. Я пресекал. Позже его забрал капитан КГБ Орлов. Имя и отчества не помню. Всё.

Ветров кивнул, что-то записал в блокнот. Ручка у него была тонкая, тонкая, я бы даже сказал — утонченная. Его длинные пальцы держали её аккуратно и даже бережно.