В погоне за камнем (СИ) - Март Артём - Страница 47

— Горохов, ночник приготовил? — спросил я.

Горохов кивнул. Показал мне громоздкий ночной прицел 1ПН58. Крупный, своей формой отдаленно напоминающий причудливый футуристичный пистолет, он использовался нами редко. Пусть темноту он просматривал неплохо, например в лунную ночь можно было рассмотреть цель на расстоянии метров триста, но габариты брали своё. И без того тяжелый прибор, прикрепленный на АК, делал автомат практически неподъемной бандурой, мало полезной в активном стрелковом бою. Даже ночном. Однако как отдельный прибор ночного видения использовать его было можно. Вот и решили, что используем.

— И что… Теперь?.. — тихо проговорил Клещ.

— А теперь будем ждать, — ответил я.

И мы ждали. Прошло минут десять. Потом еще пять.

— Ты, мож, сегодня на солнце перегрелся? — спросил наконец Горохов, которому явно начал докучать холод, исходивший от успевшей остыть земли, — или, мож, ночью голову переморозил? Вот и чудится тебе всякое.

— Да ты че, Дим? — обиделся Клещ, затаившийся по левое плечо от Горохова, — я тебе зуб даю, что слыхал! Свистел кто-то! Человек-то был!

Он задумался. Помолчал немного в ночной тишине. Потом добавил:

— Мож, ушел?

— Мозги у тебя ушли, — проворчал Горохов, да так строго, что Клещ втянул голову в плечи. Потом Горохов придвинулся немного ближе ко мне. Шепнул: — Мож, пошли? А, прапор? Хватит тут жопы морозить. Все…

— Тихо, — перебил его я.

Горохов осекся. Затих. Но затих не только он, мы с Клещом тоже. Все потому, что где-то в бурьяне раздался низковатый, размеренный троекратный свист.

Глава 22

— Слышали⁈ — зашипел Клещ, перейдя на сдавленный шёпот. — Слышали⁈ Вот он, снова! Я же говорил!

Горохов тяжело вздохнул. На него я не смотрел, но мне показалось, будто я буквально кожей почувствовал, как старший сержант закатил глаза.

— И ты ради этого всех перебудил, Клещ? — проговорил он вполголоса, но с явной насмешкой и раздражением. — Ради этого мы сейчас жопы на холодной земле морозим?

— В каком смысле? — Клещ непонимающе уставился на него, хотя в темноте вряд ли мог разглядеть лицо. — Ты слышал же! Там, в зарослях, свистит кто-то! Вон, своими ушами слыхал!

Свист вдруг раздался вновь, и Клещ добавил:

— Ну вот же, опять!

— Ага… — Горохов сплюнул. — Тоже мне… Условные знаки… Это зверьё какое-то. Шакалы, птицы… Мало ли кто в ночи орёт. А ты панику развёл.

— Да я… Я не знаю… Ну кто так свистеть умеет? — принялся оправдываться Клещ. — Мне… Мне просто подозрительно стало… Ну вот я…

— Дури у тебя… полная башка… — прошипел Горохов раздражённо.

— Ну я ж хотел как лучше… А мало ли? А вдруг это были бы…

Тут Горохов, не сдерживаясь, замахнулся и дал Клещу лёгкого подзатыльника. Тот ойкнул, вздрогнул, дёрнулся.

— Да ты че, Дим⁈ — возмутился он, потирая затылок. — За что⁈

Я всё это время молчал. Смотрел в темноту, пытаясь различить источник звука. Услышав шлепок, резко обернулся.

— Горохов.

Голос мой прозвучал тихо, но в нём было достаточно стали, чтобы Горохов замер.

— Ещё раз такое увижу, Дима, будешь у меня месяц на кухне жратву раздавать. Понял?

Наступила тишина. Горохов молчал. Я чувствовал, как он напрягся, как в нём борется желание огрызнуться и понимание, что я не шучу. Секунды тянулись медленно, как патока.

— Понял, я спрашиваю? — повторил я, чуть повышая тон. Ровно настолько, чтобы стало ясно — шутки кончились. — Вопросы есть?

Горохов дёрнул головой. Он хотел возразить. Хотел сказать что-то резкое, злое. Но сдержался. Внутренняя борьба читалась в его молчании, в том, как раздражённо он засопел, не сводя с меня глаз.

Наконец он выдавил сквозь зубы:

— Понял. Вопросов нет.

Я не ответил. Отвернулся, снова уставился в темноту.

Разглядеть что-то в прицел в этих кустах было тяжело. Неудобства добавлял и очень малый угол обзора ночника. Сквозь него я видел лишь зеленоватое марево, в котором с трудом угадывались кусты, камни, корявые стволы. Я медленно водил прибором из стороны в сторону, стараясь не пропустить ни одной детали.

И вдруг кое-что увидел.

Метрах в сорока, на сухом стволе дерева, сидела птица. Крупная, расцветкой и текстурой оперения почти неотличимой от коры. Только два огромных, выпученных глаза поблескивали в окуляре, отражая слабый свет звёзд. Птица сидела неподвижно, а потом вдруг она раскрыла широкий, нелепый, какой-то лопатообразный клюв.

Раздался тот самый свист. Ритмичный, низковатый, троекратный.

Я опустил прицел. Хмыкнул.

— Клещ.

Он подполз ближе.

— На-ка, глянь.

Я протянул ему прибор. Клещ неуклюже приладил его к глазам, долго водил прибором, решительно ничего не понимая.

— На десять часов, на палке сидит. Видишь?

Он замер. Я видел, как напряглась его спина, как он вцепился в прицел обеими руками. Когда свист раздался снова, плечи его вдруг обмякли, поникли. Он опустил прибор, и даже в темноте стало видно, как вытянулось его лицо.

— Твою мать… — выдохнул он сипло. — Правда птица, что ли?

— Козодой, — сказал я. — Ночная. Давно уже такой не встречал.

Клещ посмотрел на меня круглыми глазами, не в силах вымолвить ни слова. Потом снова глянул сквозь прибор, потом опять на меня.

— А я… я думал…

— Ты был бдителен. Это главное.

— Ну… Ничего ж там не было… — удивился Клещ. — Никаких душманов…

— А лучше, чтобы были? — хмыкнул я.

— Ну… Нет…

— Ну вот. — Негромким, спокойным тоном проговорил я. — В нашем деле лучше перебдеть, чем недобдеть. Сегодня ты хорошо постоял на часах. Молодец.

Он сначала не поверил. Уставился на меня с недоумением, будто я говорил на незнакомом языке. Потом на лице его медленно, неловко проступила глуповатая, но довольная улыбка. Он расслабился, выдохнул, и я увидел, как ушло из него всё напряжение последнего часа.

Клещ с улыбкой глянул на Горохова. Старший сержант закатил глаза, и мне показалось, что он борется с новым, очень сильным желанием опять дать Клещу увесистый подзатыльник.

Но Горохов сдержался.

— Спасибо, товарищ прапорщик… — проговорил Клещ сконфуженно.

— Сворачиваемся, — сказал я. — Возвращаемся в лагерь.

Я поднялся. Клещ вскочил первым, обернулся на мгновение и пошёл к лагерю. Я понимал — с души у него свалился камень. Горохов поднялся следом, но я жестом остановил его.

— Подожди, Дима.

Он замер. Глянул на меня с привычной настороженностью.

Я проводил Клеща взглядом. Он был уже на полпути к лагерю. Я повернулся к Горохову. Заговорил негромко, но весомо.

— Командиру надо уметь не только кнут использовать. Кнутом солдатской преданности не добиться. Ты можешь быть сколько угодно прав, но если будешь только унижать — они будут тебя бояться, а не уважать. И в самом тяжелом бою за тобой не пойдут. Понял?

Горохов молчал долго. Сопел, переваривал. Потом буркнул что-то неразборчивое, но в этом «что-то» не было прежней злобы. Только усталость и, кажется, задумчивость.

— Ладно. Пошли, сержантик, — сказал я. — Холодно тут стоять. Может, ещё поспим часик.

Мы пошли к лагерю. Впереди уже маячил силуэт добравшегося до БТР раньше нас Клеща, который, кажется, о чём-то оживлённо рассказывал проснувшимся бойцам. Я слышал обрывки фраз: «…птица, козодой, товарищ прапорщик сказал…», «…а я думал, душманы…».

Горохов шагал рядом, молчал. Но я чувствовал — он задумался. И это было хорошо.

Где-то в горах. Примерно в это же время

Отряд Мэддокса выбрался из пещеры, где случилась перестрелка на рассвете позапрошлого дня.

Шли весь день. Шли тяжело, часто останавливались. Прятались, когда где-то вдали появлялся гул советского вертолёта.

Один раз винтокрылая машина прошла прямо над ними. Мэддокс успел спрятать группу буквально в последнее мгновение. Потом видели ещё один вертолёт. Но тот шёл достаточно далеко. Где-то над вершинами гор.