В погоне за камнем (СИ) - Март Артём - Страница 53

С того разговора у старого поста, где Клещ испугался козодоев, прошло не так много времени, но Горохов, видимо, всё ещё переваривал мои слова. Это было видно по тому, как он сжимал челюсть, как хмурил брови, глядя куда-то в сторону.

Я остановился у валуна, служившего огневым рубежом. Положил автомат на камень, снял панаму, вытер пот со лба. Рукавом провёл по шее — подворотничок взмок, прилип к коже.

— Ну, давай, — сказал я Горохову. — Показывай, как ты понял то, что я тогда тебе объяснял.

Он хмыкнул, подошёл, встал рядом. Автомат висел у него на груди, пальцы теребили ремень.

— Да вроде просто всё, — буркнул он.

— Ну так покажи. Помнишь? Приклад не в плечо, а сюда, — я ткнул ему чуть ниже ключицы. — Автомат выше. Корпус прямой, локоть не оттопыривай.

Горохов кивнул. Вскинул автомат. Я смотрел, как он встаёт, как перехватывает оружие. С первого раза вышло не очень — слишком напряжён, плечи зажаты, локоть всё равно норовит уйти в сторону.

— Свободнее, — сказал я. — Расслабь плечи. Оружие должно лежать в руках, а не висеть.

Он выдохнул, встряхнул кистями, снова вскинул. Уже лучше. Я подошёл, поправил приклад, чуть довернул корпус.

— Цель — та банка на камне. Видишь?

— Вижу.

— Ну так давай.

Он замер. Я видел, как напряглась его спина, как он задержал дыхание. Секунда, другая.

Выстрел грохнул сухо, коротко. Банка на камне подпрыгнула, звякнула, покатилась вниз.

Горохов опустил автомат. Обернулся ко мне. Нахмурился.

— Зараза… Неудобно нихрена.

— А ты как хотел? — Я хмыкнул. — Когда правильно, всегда неудобно. Особенно если переучиваешься с привычного.

Горохов забурчал что-то себе под нос.

— Ну, не хочешь — не учись, — пожал я плечами. — Сам меня сюда потащил.

— Да ладно, ладно, прапор, не горячись. Покажи ещё раз, куда упирать? А то я, кажись, себе ключицу отбил.

Несколько минут Горохов просто холостил: вскидывал и опускал автомат. Пробовал управляться с оружием, маневрировать стволом. Попробовал перезарядить из нового, непривычного положения.

В конце концов у него стало получаться.

— Молодец, — я кивнул. — Получается. Но это дело надо довести до автоматизма. Чтоб ты не думал, куда приклад ставить. Чтоб рука лишний раз цевьё не перехватывала.

Он хмыкнул, отвернулся, будто мои слова его смущали. Но в глазах мелькнуло что-то тёплое. Редкое для него выражение.

Мы потренировались ещё минут двадцать. Я показывал, он повторял. У него получалось всё лучше. Я видел, как он входит в кураж, как азарт зажигает глаза. Хороший боец. Жаль только, что злости в нём слишком много. И обиды.

Когда солнце опустилось ещё чуть-чуть и уже готовилось скрыться за горы, мы сели на камни передохнуть. Горохов достал папиросу, закурил. Я просто сидел, смотрел, как тени от скал ползут по степи, закрывая всё вокруг лиловой мглой.

Тишина висела над нами. Только ветер шелестел в кронах немногочисленных деревьев и в сухой траве на склонах.

Горохов докурил половину, придавил окурок о камень, но не выкинул — зажал в пальцах, уставился на него, будто увидел там что-то важное. Потом заговорил. Не сразу, с трудом, будто слова приходилось вытаскивать из себя клещами.

— Я слыхал… Ты на заставе про Пожидаева спрашивал, — сказал он, не глядя на меня. — Ну, того прапора, что до тебя был.

Я молчал. Ждал.

— Слухи про меня ходят, — продолжал он, всё так же глядя на окурок. — Что я его… того. С тропы столкнул. Из-за дедовщины, из-за того, что он наше отделение доставал.

Он замолчал. Сплюнул, отбросил бычок.

— Раньше я думал — пусть врут. Пусть боятся. Так хоть офицеры в мои дела не лезут, дисциплину не гнут. А сейчас… — он мотнул головой, будто отгонял муху. — Сейчас мне кажется, что эти слухи больше жизнь портят, чем помогают. Люди на меня волками смотрят. Доверять перестали. Даже свои… Фокс вон, после того раза…

Он не договорил, но я понял. Речь о том, как он избил Фокса и Громилу. И ему было стыдно. Он не признавался, но это читалось в его голосе, в том, как он сжимал кулаки, как прятал глаза.

— Правда всегда наружу выходит, Дима, — сказал я. — Рано или поздно. И если ты не виноват — она тебя оправдает. Если виноват — накажет. Но жить с чужими грехами на шее… тяжко.

Он молчал долго. Смотрел куда-то в горы, на тёмные силуэты вершин. Потом повернулся ко мне. В глазах его — всё та же тяжёлая, мрачная задумчивость.

— Ладно, прапор, — сказал он. — Ещё похолостим?

— Давай.

Мы поднялись. Горохов взял автомат, шагнул к огневому рубежу. Я хотел пойти за ним, но в этот момент со стороны заставы донёсся топот. Кто-то бежал, торопливо, сбивая дыхание.

Я обернулся.

К нам, запыхавшись, нёсся дежурный — молодой сержант с круглым, раскрасневшимся лицом. Он махал рукой, хотя до нас было ещё метров пятьдесят.

— Товарищ прапорщик! — закричал он, не добежав. — Товарищ прапорщик!

Я шагнул навстречу. Горохов замер, опустил автомат.

— Что случилось?

Дежурный остановился, упёрся руками в колени, переводя дух. Лицо у него было встревоженное, даже испуганное.

— С мангруппы передали… — выдохнул он. — БТР…

— Да тихо ты, тихо, — я скрестил руки на груди. — Продышись.

Он выпрямился, запрокинул голову, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул.

— Короче, товарищ прапорщик… Вас на КП срочно вызывают! БТР, который утром пленных увёз… Связь с ним пропала! Вроде… Вроде в районе Шинкарая замолчали!

От автора: