Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Ангер Лиза - Страница 276

Ставлю коробку и бутылку на стол.

Вот и все, что отец хранил под замком. Когда я впервые выдвинула ящик на третий день работы, то ожидала найти там нечто ужасное. «Фарфоровый» череп Труманелл. Признание отца или Уайатта, испачканное кровью и грязью. Одного взгляда на него хватило бы, чтобы мое сердце не выдержало.

Когда любишь скрытного мужчину, чувствуешь себя как на качелях. Такой никогда не расскажет всего. Постоянно приходится гадать, правда ли крошечное алое пятнышко на рубашке – от спагетти, что были на ужин. Но затем он спасает птенца, выпавшего из гнезда. Тонущего ребенка.

И все. Ты веришь, что это соус, а не кровь.

Открываю коробку с Сантой и перебираю письма и записки, которые мой отец счел нужным сохранить за те шестьдесят два года, что прожил на этом свете. Аккуратно выкладываю все на стол, словно материалы дела, к которому я возвращаюсь снова и снова.

Пустые угрозы от реднеков в духе «Я всем покажу» и «Ты у меня узнаешь». Бурные изъявления благодарности от матерей и бабушек, предпочитающих открытки с крупными фото люпинов или портретами лошадей.

Записка с извинениями, которые я неумело вывела печатными буквами в первом классе. Мой рисунок на День отца, где отец выше нашей лошади, а пистолет – больше его головы.

Фото, на котором молодой папа целует маму перед Эмпайр-стейт-билдинг.

Коробочка с медалью «За доблесть». Статья из «Даллас морнинг ньюс», где его хвалят за то, что он задержал двоих подозреваемых в тяжком убийстве, которые по пути из Теннесси заехали в наш городок съесть по гамбургеру.

Пачка «Лаки страйк» без одной сигареты.

Серия из пяти датированных снимков, сделанных в разные годы. Я убираю золотистую скрепку.

На всех изображениях дядя окунает отца в озеро. Нет, не в детстве из шалости, а в сознательном взрослом возрасте.

Дядино белое облачение посерело от воды. Ключ на голой груди отца висит прямо под красным солнечным бликом в форме треугольника, напоминающим клеймо.

Каждый раз после того, как отцу приходилось стрелять в кого-то на поражение, он просил дядю провести обряд очищения от грехов. Я сама была свидетелем двух таких омовений. Отец хотел, чтобы младший брат, которого он когда-то из вредности держал под водой, пока тот не начинал задыхаться, теперь таким же образом спас его душу.

Эти фотографии кажутся мне хронологическим свидетельством того, как зло постепенно подтачивало отца изнутри: мышцы становились все более вялыми, живот расплывался как квашня, волосы седели – невидимая рука готовилась сжать его сердце.

Дядя же и произнес надгробную речь на похоронах отца. На кладбище он положил руки мне на плечи. По моим щекам текли слезы, и я видела только бисеринки пота на дядином носу. Розы на крышке гроба за его спиной сливались в сплошное желтое пятно, которое постепенно уменьшалось, как солнце в последние мгновения заката.

– Он прожил хорошую жизнь, – успокаивал дядя.

А что значит «хорошая жизнь»? Беру сигарету из пачки. Подношу ее к носу и вдыхаю запах отца. Зря. Дыхание перехватывает. Я снова стою в его любимом месте на берегу озера и задыхаюсь. Пепел из пригоршни, которую я только что развеяла, из-за ветра летит мне в лицо, застревает в горле.

Засовываю сигарету обратно в пачку. Папа любил то место. Там он обретал душевный покой, даже после того, как прошарил все озеро в поисках Труманелл. Там учил меня нырять с двумя ногами. И с одной.

«Не бойся достать до дна», – наставлял он меня в последний раз.

Я стояла на коленях на краю мостка, подняв руки над головой, будто в молитве.

Он думал, что нога дрожит от страха.

Да, я боялась.

Но не из-за отсутствия ноги. Я никогда особо не сомневалась, что сумею выплыть. Руки крепкие. И воля тоже.

Глядя в мутную воду, я думала, что, возможно, там лежит Труманелл и рыбы обкусывают ее красивые губы.

Меня вдруг пронзила мысль: что, если отец этому поспособствовал?

А потом я нырнула.

Несчастье в доме Брэнсонов. Такой анонимный вызов отец, по его словам, принял 7 июня 2005 года.

В участке он был один, записи разговора нет. Я читала протокол. Дом пуст, свет горит, следы крови ведут в поле. Папа запросил подмогу в 22:08, примерно через пять минут после прибытия на место.

Он обыскал дом и вышел в поле один, поскольку никто из Брэнсонов и коллег не появился. Его призыв утонул в хаосе ночи. Говорят, нет ничьей вины в том, что место преступления не кишело полицией еще два часа.

У всех копов и пожарных города была другая первостепенная задача: вытащить окровавленную, еле живую дочь товарища из перевернувшегося пикапа. Они отчаянно старались не выдать новость об аварии в эфир и сохранить жизнь моего отца такой, какой он ее знал, как можно дольше.

Эту историю я слышала десятки раз.

Теперь я знаю, что по пути в дом Брэнсонов отец проехал мимо меня, лежащей в темной канаве. Я истекала кровью, смиряясь с тем, что больше его не увижу, а он был одним из проблесков надежды – светом фар, промелькнувшим в зеркале заднего вида. Мы никогда об этом не говорили.

Только на четвертой неделе в больнице отец сказал мне, что Труманелл и Фрэнк Брэнсон пропали, и объяснил, почему Уайатт в психиатрическом отделении, а не у моего изголовья. Новость об Уайатте я приняла спокойно. Даже с облегчением. Мысль, что он увидит меня с культей, была невыносима. Я радовалась, что он жив, но не знала, хочу ли жить сама. Отец уверял, что Труманелл найдут.

Опиоидные обезболивающие тогда еще были моими лучшими друзьями, кнопкой, нажатие на которую по моему желанию размывало границы разума. Сейчас я думаю, что дверь к знанию о том, что случилось с Труманелл, захлопнулась еще до того, как я очнулась.

Для отца жить дальше означало не оглядываться на прошлое. Та ночь возвела между нами железную преграду. Смутно помню, как меня допрашивал агент ФБР, когда лекарства еще плавали у меня в крови, а отец кричал ему, чтобы он убирался, она ничего не знает, нам нечего скрывать.

Эта мысль возвращает меня к ящику стола. Зачем, ну зачем держать его под замком, если не запираешь даже дверь черного хода в доме, где спит твоя дочь?

Пора расчистить этот чертов ящик. Отмыть. Вытравить все запахи. Сложить в него ланч-бокс, тампоны, важные улики. Перестать искать там несуществующий папин ответ.

Захлопываю пустой ящик. Он выдвигается. Снова захлопываю. Опять выезжает.

Присмотревшись, замечаю возле замочной скважины царапинки, тонкие, как следы от коньков на льду.

На столе пляшет телефон – мигает и пищит. Еще раз. И еще. Что-то срочное. Или сообщения от Мэгги – она всегда присылает по три за раз, потому что пальцы не поспевают за мыслями.

Набираю короткий ответ и неуклюже опускаюсь на пол. Между стеной и столом тесно, спина плотно прижата к стене, нога не слушается. Включаю фонарик в телефоне и направляю его на царапины. Определенно, попытка взлома. Действовали впопыхах, вероятно, потому, что вокруг всегда полно людей, которым по долгу службы положено проявлять любопытство. Царапин не было, когда я открывала папин тайник в прошлый раз. Месяцев пять назад? Полгода?

Осматриваю всю переднюю поверхность. Отчетливый отпечаток пальца. Возможно, мой.

Коп бы его стер. Как и любой, кто смотрит телевизор.

Задвинуть ящик до щелчка не получается. Ложусь на живот. Теперь все ясно. В пазу белеет что-то крошечное, наверное одна из напоминалок, которые писал себе отец. Я дергаю – и бумажка отрывается.