Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Ангер Лиза - Страница 292

Расти куда-то исчез и замолчал. Древний холодильник в углу поворчал и со звяканьем сбросил кубик льда в лоток. Еще капает вода из крана.

Направляю фонарик на раковину. Она переполнилась – вода беззвучно переливается через край на плотный коврик. Пол блестит, как озеро в лунном свете. И еще на нем монетки. На темном линолеуме поблескивают медяки – десятка два, не меньше.

В отношениях отца Уайатта с монетками было что-то жестокое.

Некогда об этом думать.

Враг Расти – свет, а мой – вода.

Нельзя поскользнуться.

Рывком перемещаюсь к раковине и выкручиваю кран. Сую руку внутрь, чтобы вытащить пробку, и натыкаюсь на что-то мягкое, похожее на губку.

Расти подает признаки жизни – с шумом сдвигает кольца занавески в душевой.

Именно там десять лет назад полиция извлекла из слива шесть прядей волос Труманелл, немного ее крови, частички кожи и щепотку золотистых блесток.

Уайатт как-то сказал, что это неплохой тайник.

Жду, что сейчас раздастся выстрел.

Три секунды. Пять.

– Чисто! – кричу я из-за кухонной двери, отчаянно надеясь, что мне ответят.

– Чисто! – отзывается Расти.

Ни выстрела. Ни Уайатта.

Мы с Расти встречаемся посреди комнаты – откуда и начали. Он кивает на лестницу. Семь ступенек ведут на площадку, а дальше лестница совершает виток.

Последние пять лет я не раз буднично осматривала первый этаж этого дома, но особо не настаивала, чтобы Уайатт пустил меня на второй.

Несколько раз оттуда доносились какие-то звуки. Уайатт всегда находил объяснение. Подобрал бродячую кошку. Канализацию прорвало. Забыл выключить радио. Однажды я оттеснила его и пошла наверх. Я уже стояла на третьей ступеньке, и вдруг сквозь перила второго этажа выглянула растрепанная мохнатая головка.

– В ловушку угодила? – Расти обводит лучом фонарика мои мокрые ботинки и руку, с которой стекает вода.

Это была ловушка? Что могло произойти, пока я стояла на мокром полу среди разбросанных монеток?

– Просто пытаюсь мыслить как скопище деревенских недоумков, желающих меня прикончить, – продолжает Расти. – Уайатт вырубил электричество. У него явно есть план.

– Мы не знаем, кто вырубил. Если у Уайатта есть план, ты о нем узнаешь только по факту, уж поверь. – Я киваю в сторону кухни. – Кран не закрыт. Раковина переполнилась. На полу – монетки. Честно говоря, не знаю, как все это понимать. Что в душевой?

– Бутыль яблочного шампуня. Подмогу вызываем или нет?

Значит, он хочет, чтобы я решила, показать ли ненавистникам Уайатта очередное светозвуковое шоу. Мы оба знаем: им зайдет все, что бы тут ни нашлось. Уайатт напуган. Уайатт пропал. Уайатт распят. А фото баннера со скандальным текстом разлетится по Сети в негодующих безграмотных перепостах, подготовив почву для вердикта присяжных. Виновен.

Сдесь. Живет. Убийца.

Хотелось бы верить, что Расти передает мне контроль, потому что от моего решения у подножия этой лестницы что-то изменится.

На самом деле – ничего.

Те, кто смастерил баннер, уже вовсю постят его фотографии. Данные из полицейского отчета, в котором Уайатт официально обвиняется в преследовании двух девочек, уже утекли тому, кто заплатил за них больше. Завтра же утром репортеры с телефонами слетятся, как жадные осы, к дому Лиззи. Но в этот раз проявят еще больше усердия. Перероют новые и старые выпускные альбомы, сравнивая, одинаково ли Труманелл и Лиззи выполняли чирлидерские акробатические прыжки: «орел с распростертыми крыльями», «классический», «барьерный».

Анимированная реконструкция Лиззиного лица из документалки «Подлинная история Тру» обретет новую жизнь: из нее сделают видеоролик, который появится в бесчисленных репостах в «Фейсбуке» и «Твиттере». Цифровая волшебная палочка снимет карие контактные линзы, вернет натуральный цвет обесцвеченным волосам, сотрет голубые стрелки а-ля «синяки под глазами», уберет несколько килограммов, с которыми Лиззи намеренно не хочет расставаться. И зрители увидят, что Лиззи и Труманелл похожи на две частички одного пазла: чуть большеватый нос, довольно близко посаженные глаза, нижняя губа, будто перманентно опухшая от укуса какого-то вредного насекомого. Несовершенства, в совокупности образующие нечто красивое и самобытное.

Лиззи уже накрепко связана с этой историей, не важно, есть на то основания или нет. Бедняжке не позавидуешь, ведь теперь она – новый символ борьбы. И последний оплот Уайатта.

Направляю ствол на лестницу и киваю Расти:

– Никого звать не будем.

На первой ступеньке я представляю, что Уайатт мертв и шайка пьяных недорослей подвесила его тело к потолочному вентилятору. На второй и третьей думаю, что он затаился на верху лестницы и прислушивается к нашим мерным шагам.

На четвертой и пятой ступеньках задаюсь вопросом, пристрелил бы он меня или нет. На шестой ступеньке решаю, что нет. На седьмой – что да. На восьмой ступеньке мне кажется, что он, конечно, наблюдает за нами, но через телефон – из сарая, одного из своих земляных укрытий или с кровати в мотеле за сотню миль отсюда.

На девятой, десятой и одиннадцатой ступенях возникает ощущение, что голова вот-вот лопнет от этой тишины.

Лучи фонариков разбегаются по второму этажу, как мыши. Двери заперты, все четыре.

Уайатт начал рисовать карты дома и участка еще в детстве. Со временем он спрятал их в надрезе обивки в своем пикапе. Листки сминались и шуршали, когда мы елозили по кожаному сиденью.

На картах были отмечены все детские укрытия Уайатта: доски, прибитые к деревьям, ямы, выкопанные в поле. Он рассчитывал точное расстояние и время, за которое можно добраться из дома до поля, из сарая до дерева, а для маскировки носил разные рубашки: коричневые, как вспаханная земля, зеленые, как листва, желтые цвета жухлой зимней травы и черные как ночь.

Труманелл же была ярко-красной, розовой или оранжевой точкой, движущейся мишенью, которая сознательно отвлекала внимание на себя.

Однажды вечером Фрэнк Брэнсон демонстративно насыпал из кулака земли в картофельное пюре Уайатта и спросил, кому тот копает могилу в поле: себе или Труманелл. А потом сжег две карты в чугунной сковородке во дворе.

Я рассказала папе про этот страшный случай слишком поздно – спустя шесть месяцев после того, как исчезла Труманелл, а я осталась без ноги. Я умоляла его простить меня. Это я виновата. Во всем. Я молчала, потому что боялась, что ты запретишь мне видеться с Уайаттом.

Никогда не забуду ни долгое молчание отца, ни его краткий ответ.

– Твоя хромота – просто привычка. Все у тебя в голове, – сказал он и, уходя, хлопнул дверью.

Отец умел быть жестоким.

Но хромоты больше нет.

Я берусь за ручку двери в комнату Труманелл.

На старых фотографиях с места преступления стены в этой комнате были цвета морской волны. Труманелл втайне от отца копила деньги на первую в жизни поездку на побережье, в Галвестон[129].

Щелкаю выключателем на стене.

Он неожиданно срабатывает, и я в растерянности моргаю от ослепительного света. Расти, укрывшийся за моей спиной, уже напялил очки.

– Да будет свет, – бурчит он. – Черт побери этого ублюдка с его играми.

Он уже в коридоре: щелкает выключателями, пинком распахивает двери, отдергивает занавеску в другом душе.

Осматриваю комнату, будто в замедленной съемке. Двуспальная кровать со смятыми простынями в цветочек, на полу «Сборник лучших мировых афоризмов», на тумбочке – полупустой стакан воды. В воздухе витает резкий цитрусовый аромат: либо дешевые духи, либо хороший освежитель.

Дверь чулана. Закрыта. Держу ее на прицеле, одновременно продолжая осмотр.

На фотографиях, сделанных 7 июня 2005 года, эти стены не были голыми. На крючках висели ожерелья и медали с соревнований. Фото Келли Кларксон[130] с автографом. Наградной школьный бант-перевязь с надписью «Вперед, „Лайонс“!», украшенный крошечными бубенчиками и желто-черными лентами, на одной из которых золотистыми блестками было тщательно выложено имя Труманелл вплоть до последней «л».