Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Ангер Лиза - Страница 308

Несколько недель назад я начала составлять таблицу с именами людей, причастных к этому делу. Коп из меня вышел бы так себе. Я сдалась на семьдесят третьей строке. Казалось, что, если продолжить, персонажей наберется не меньше, чем у Стивена Кинга в «Противостоянии».

Например, парень-насильник, которого Труманелл побила под этим деревом. Гниющий в тюрьме Фред Ли Типпен, возможно, решил подослать кого-то расправиться с Труманелл. Ведь это с ее подачи заговорили все остальные его жертвы – жительницы города. Однако поговорить с Фредом я не могу, потому что две недели назад его вновь отправили в Хантсвилл за изнасилование женщины на заднем ряду пустого кинотеатра во время сеанса «Звездных войн».

По пути сюда я все равно проехала мимо его дома. В детском бассейне во дворе играл голенький малыш, совершенно без присмотра. Я вытащила его из воды и постучала в дверь. Мать сделала вид, что она в шоке, – мол, не знала, как ребенок оказался во дворе совсем один. Но я-то знаю правду. Привела немало заблудившихся малышей к воротам трейлерного парка.

Или девушка, которую Труманелл здесь спасла. Элайза Манчестер. Сейчас тридцатиоднолетняя мать двоих детей. Она познакомилась с мужем в юридическом институте. Дочь назвала Нелл, а сына Труман. На фотографии из блога Трудетты она в розовой пушистой шляпе, которую связала сама. Мол, это тебе, Труманелл. Ты по-прежнему спасаешь мир. Снова затягиваюсь.

Девушка по имени Лиззи, «двойник» Труманелл. Она где-то скрывается после того, как написала дешевый бестселлер под названием «Моя сестра Труманелл». Как только книга вышла весной, в Сеть просочился результат ДНК-теста, показавшего, что Элизабет «Лиззи» Рэймонд со стопроцентной вероятностью не является биологической дочерью Фрэнка Брэнсона. Но мать все эти годы внушала ей обратное. Эти люди не в себе. Весь город не в себе.

Делаю последнюю затяжку. Отправляю дым в небо.

На озере только я и два мускулистых парня с удочками, которые проводили меня более чем любопытными взглядами, когда я прошлепала по грязи к дубу.

Я отшила их взглядом: «Лучше не подходи». Пистолет остался за пачкой крекеров в Синем доме, но с собой у меня острый нож. Я тренировалась с ним на старом боксерском манекене, который повесила на дерево за домом Банни.

Не коли, полосни. Это выражение у нас с Мэри было вместо «спокойной ночи» и «пока» и «я люблю тебя» в приюте. На самом деле у нас был только пластмассовый белый ножик, которым мы намазывали арахисовую пасту на крекеры. Но девчонки к нам не лезли на всякий случай.

Чем сильнее кайф, тем больше озеро притягивает меня, как гигантский магнит.

Еще ужасно хочется куриного супа с клецками.

Парни скинули рубашки, чтобы показать, какие они мачо, то есть симпатичные в духе Мэттью Макконахи[148], перешли в лодку и теперь стоят в ней возле берега, покачиваясь. На одной из удочек бьется рыба, сверкая и болтаясь из стороны в сторону, словно взбесившийся серебряный маятник.

Почему мужчинам обязательно нужно убивать прекрасное?

Оглядываюсь – нет ли поблизости отца – и осторожно спускаюсь с дерева.

Лучший способ показать, что ты свой, – вести себя соответствующим образом. Так что я подруливаю на белом арендованном «хёндай» прямо к Синему дому.

Машу соседке, которая, стоя на коленях, сажает красные петуньи, качу по гравию светло-оранжевый чемоданчик с эмблемой техасской команды «Лонгхорн» – его мне подарила Банни на окончание школы – и вставляю ключ в замок боковой двери.

Впускаю солнце, раздвинув «ананасовые» занавески, и разгружаю продукты. Кока-кола, сырные палочки, протеиновые батончики, два вида чипсов, кислые мармеладки, замороженные яичные рулетики, соусы: сырный и сальсу, банка куриного бульона с грибами, смесь для выпечки, пачка моркови, горошек, куриные грудки, молоко, чесночная соль. Я нашла все ингредиенты для куриного супа с клецками, катая тележку по магазину и на ходу уплетая бургер.

Затем я готовлю ванну, что люблю даже больше, чем громко болеть за участников «Колеса Фортуны» с Банни и врубать Эми Уайнхаус на полную мощность.

Расставляю косметику на раковине, кладу зубную щетку с пастой на белую салфетку, убираю шампунь и кондиционер в душ и вешаю полотенце.

Раскладывание вещей в ванной успокаивает. Скорее всего, потому, что я прожила целый год с шайкой девчонок, у которых была одна цель: стащить у меня всю помаду и все до единого тампоны.

В день переезда к Банни я проторчала в ванной так долго, заряжаясь радостью по методу Мари Кондо[149], что Банни думала, я сбежала через окно.

А вот глазные протезы со мной двадцать четыре на семь. У меня их два: тот, что сейчас на месте, – зеленый с золотистыми вкраплениями и запасной – тускло-карий, который я сочетаю с такой же контактной линзой без диоптрий в здоровом глазу. Банни спросила, что я хочу на шестнадцатилетие, и я пожелала «менять цвет глаз на обычный». Она не спрашивала зачем – и так знала.

Банни уверяла, что беспокоиться не стоит – отец меня не найдет, ведь он ищет девушку с одним зеленым глазом, а мой искусственный глаз не отличишь от настоящего. Я тоже не хотела, чтобы она беспокоилась, поэтому не сказала ей, что мой здоровый глаз совершенно неотличим по цвету от отцовых глаз, а он видит их в зеркале каждый день. Вот в чем проблема.

Тогда я в четвертый раз побывала у глазного протезиста. Оказалось, что его клиника, куда Одетта меня возила, – всего в сорока минутах езды от дома Банни. Будто об этом заранее позаботился сам Господь.

Протезист тоже никогда не употребляет слова «зачем». Только «что» и «пожалуйста». Что я чувствую с новым протезом? Что нарисовать в уголке на этот раз? Что, по моему мнению, случилось с Одеттой? Что за ужас творится!

Пожалуйста, не забывай, что нельзя рисковать здоровым глазом.

Я ставлю чемодан на старый сундук у изножья кровати. Белое одеяло-облачко снова манит прилечь.

Но надо поработать. Не хочу разочаровать Финна, если он зайдет еще и утром. Не хочу, чтобы меня выгнали за то, что я не выполнила уговор.

И в этом доме точно что-то есть. Я это чувствую, и вовсе не потому, что все еще под кайфом.

Беру из кухни колу и протеиновый батончик, а из гаража – две большие картонные коробки и несколько мешков для мусора.

Сегодня старик на портрете особенно угрюм. Переворачиваю его лицом к стене и начинаю со шкафа в прихожей.

Спустя двадцать минут решаю, что легче провести ночь в камере, чем разобрать этот шкаф. Мне даже начинает казаться, что, как только мне удается освободить часть пространства, невидимый человечек через стенку подкидывает очередную порцию вещей.

– Да хватит уже! – ору я, выуживая из шкафа полбутылки с мочой койота для отпугивания оленей.

Складываю старые комплекты полицейской формы и шерстяные пальто в коробки и мусорные мешки, при этом тщательно выворачиваю каждый карман и пересматриваю старые чеки и мятные конфеты. Сортирую мелочь. Составляю список на случай, если Финн все же решит посмотреть, что именно он отдает на благотворительность.

Четыре зонта, пневмопистолет, мультиварка и старая репродукция «Тайной вечери» да Винчи в раме. Рассматриваю картину несколько минут, прежде чем завернуть ее в газету. Мне она всегда казалась чересчур пафосной. Лучше версия Сальвадора Дали, где апостолы прячут лица, а над столом парит полупрозрачный торс Иисуса. Собственно, эта картина больше всего мне и запомнилась из поездки в старших классах в Вашингтон, округ Колумбия. Я тогда первый раз попала куда-то, где не проглатывают слова, как у нас.

Еще в шкафу нашлись: раздавленная коробка для рубашек с изображением уродливого Санты, четыре крупные дешевые вазы, в которых наверняка стояли цветы на похоронах, два алабамских номерных знака, куча пулек для пневматики, высыпавшихся из коробки. И «винегрет» из всякой всячины, какую обычно наклеивают в альбомы: письма, фотографии, медаль, детские рисунки с неровно выведенной подписью «Одетта». Делаю отдельную стопку из всего бумажного и связанного с воспоминаниями.