Не прячьтесь от дождя - Солоухин Владимир Алексеевич - Страница 52

Как обманывает нас жажда хоть каких-нибудь перемен. Думаем, хуже не будет, думаем — хуже некуда и всякая перемена — к добру и к лучшему. Но перемена происходит, и вскоре прежнее «хуже некуда» положение начинает казаться едва ли не утраченным раем. Машина уехала, и мы остались беззащитные, словно голенькие, посреди возбужденной толпы. Мы были окружены и стиснуты, лишены свободы, задержаны.

«Обыскать, обыскать», — слышалось в общем неразборчивом гаме. Сейчас и правда начнут обыскивать, выворачивать карманы, трогать руками. А там ничего не стоит дернуть на мне воротник рубашки, задеть локтем по носу, и если я не сдержусь и отвечу, хотя бы тем, что толкну, то спровоцируется драка, результат которой нетрудно предугадать. Нас просто затопчут. Исцарапают, окровенят. В том числе и находящееся, так сказать, на нашем попечении и на нашей с Колей ответственности прекрасное лицо Лели.

Бояться обыска как будто не было причин. Правда, следя за предметами, уплывшими через окно машины, я не заметил фарфоровой мадонны, и можно было предполагать, что она все еще прячется где-нибудь в Колиных карманах. В руках он держал только нелепый округлый газетный сверток. Перед тем как взять такси (господи, какое было блаженное и беспечное утро у этого дня!), мы зашли на базар. В числе другого мы купили там молодых стручков гороха, которые лущили, пока ехали в машине, но весь горох не съели, и теперь Коля терзал и мучил в руках измятый, округлый, прорвавшийся во многих местах газетный сверток. Можно представить себе нашу историю, снятую в кино, и тогда — выразительная кинематографическая деталь: только горох рассыпанный и растоптанный обозначал бы, когда все разошлись бы по домам, место нелепой драмы.

Доставая снова носовой платок, я обнаружил вдруг в кармане злополучную ложечку. И деть ее уже некуда. Ничтожная латунная ложечка, пустяк и ноль. Но каково тебе будет, когда обнаружат ее у тебя в вывернутом кармане. И все увидят, что ты ее прятал и не хотел отдавать. Тогда убеди их попробуй, что она пустое место и меньше пустого места. «А зачем же взял?» — вправе спросить они.

Говорили все одновременно, те между собой, а эти крича на нас. Толпа перемешивалась. Одни, накричавшись, перемещались на окраину толпы, другие оттеснялись, третьи выходили вперед, то есть в середину круга, поближе к нам. Для нас это были общий гомон и общая пестрота, но все же можно было выделить несколько четких кадров.

Старик-пономарь, видя, что его дело на верном пути и что он сумел зажечь и раздуть, теперь поутих и несколько стушевался.

Парень с велосипедом, с отлого высовывающимися из маленького рта желтыми, редкими резцами. Он больше других тянул руки к нам, хотя пока и не дергал еще за одежду.

Другой парень, тоже с велосипедом, какой-нибудь там студент на каникулах. Он лучше других понимал всю курьезность нашего положения, но и весь его драматизм, и откровенно наслаждался нашей беспомощностью. Я попробовал заговорить с ним в доверительном тоне, но он только рассмеялся мне в лицо.

Молодая женщина в домашнем фланелевом халате с ребеночком на руках. Ее лицо могло быть приятным и даже красивым, если бы его не искажали теперь жестокость и злоба. Особенно зло она наскакивала на Лелю. Леля потом находила в этом какой-то фрейдистский момент и была уверена, что муж не любит эту женщину, а возможно, и бросил.

Пожилая женщина, чтобы не сказать старуха, закатанные выше локтей рукава трикотажной, некогда красной, а теперь полинявшей кофты, обнажают сухие костлявые руки, которые и тряслись угрожающе перед нашими лицами. Если бы дошло до вцепления в волосы, то в волосы (сначала в Лелины, вероятно, льющиеся дождем) вцепились бы первыми именно эти старушечьи, костлявые, но и железные пальцы.

Женщина в зеленом платье, с гладко зачесанными темными волосами, производящая впечатление сельской интеллигентки (учительница?), успокаивала меня, стоя рядом:

— Они же не понимают. Их самих не пускают в эту церковь, вот они и злятся. Накопилось на душе, надо на кого-нибудь выплеснуть.

Мужчина лет сорока, сутуловатый, со впалой грудью, с очень худым, как бы прочерневшим насквозь лицом (чахотка?), но с большими черными печальными глазами, очень скоро сделался невольным рыцарем светлой Лели. Сначала он смотрел на нее издали, потом подошел поближе и даже стал показывать польский журнал, который держал в руках, свернутым в трубку. А именно он показывал там воспроизведенную фотографию польской актрисы, утверждая, что Леля похожа на нее. Иногда он отходил от Лели, держался поодаль, а иногда подходил совсем близко и даже становился впереди нее. Я заметил, что эти его перемещения связаны с обострениями страстей вокруг нас и с их временными затуханиями. Как только обстановка накалялась, печальный рыцарь тотчас оказывался около Лели. Вероятно, он один из всей толпы попытался бы защищать нас. Леля несколько раз угощала его черешней из кулька, который после уезда машины ей приходилось держать в руках. Но рыцарь взял за все время только две черешни.

Вдруг все головы повернулись в одну сторону, и мы увидели, что подъехала машина, обыкновенный колхозный «газик», запыленный, как все колхозные «газики».

— Голова, голова, голова! — словно ветер пробежал по толпе. Гул мог показаться злорадным — сейчас им покажут! — но мог показаться и разочарованным: интересное зрелище сейчас прекратится.

Председатель колхоза (но не председатель сельсовета, который показывал нам развалины замка) увел нас в контору, и самым ярким в этом путешествии было то, что я успел избавиться от ложечки, которая словно распухла, налилась свинцом и раскалилась, так что держать ее в кармане и дольше не было никакой возможности. Я ее незаметно выбросил на ходу, а значит, предстоит еще местным жителям уличающая нас задним числом находка.

Прохладный, просторный, а главное, пустой кабинет председателя колхоза с полированными столами, поставленными буквой «Т», с переходящим Красным знаменем, стоящим в углу, с графиками, круто идущими вверх, будущих урожаев и надоев показался мне раем. Первым делом я показал председателю документы: паспорт и писательское удостоверение. Председатель посмотрел то и другое и положил оба документа около себя, вместо того чтобы возвратить их владельцу. Однако заговорил он с нами без всякой строгости и сухости, а как бы даже сочувственно и с усмешкой.

— Ну, и что с вами стряслось?

Наконец появилась возможность вразумительно объяснить, что с нами стряслось. Коротко, без лишних слов я изложил ему версию, которую мне и моим друзьям предстояло не один раз повторить в этот день. Я ничего не прибавил и не убавил, не старался что-нибудь сгладить, а что-нибудь выставить. Прозвучал мой рассказ примерно так:

— Я впервые приехал в эти места, в гости к моему московскому другу, у которого в Самборе живет мать. Утром мы взяли такси и поехали осматривать достопримечательности этих мест. Нам хотелось посмотреть, в частности, развалины замка воеводы Мнишка. Приехав в село, мы первым делом пришли к председателю сельсовета. Председатель показал нам развалины замка и остатки парка. Мы попросили, чтобы он открыл нам костел и церковь, но у него не оказалось ключей. Попрощавшись с председателем, мы пошли к машине, собираясь уехать, как вдруг местные мальчишки сказали, что могут открыть церковь. Легкомысленно, не подумав о последствиях, мы решили воспользоваться предложением мальчишек. Один из них пролез в имеющийся лаз и открыл боковую дверь. Мы походили по церкви, находящейся в запустении, и по еще большему легкомыслию подобрали несколько предметов, заинтересовавших меня как собирателя старины. Свидетельствую, что все подобранные нами вещи не имеют никакой художественной или исторической ценности. Когда мы выходили из церкви, нас встретил местный житель, старик, который начал кричать и собрал народ. Если бы не вы, неизвестно чем бы это могло кончиться.

— Да, я знаю эту церковь, — подтвердил председатель. — Там нет ничего ценного. Приезжали из Львовского музея и все, что нужно было взять, — взяли. А народ у нас тяжеловатый. Правда, особенно в этом отношении. На работу — не дозовешься, а тут все собрались. На окраине села, на разветвлении дорог капличка была…