После развода. Слепая любовь генерала (СИ) - Измайлова Полина - Страница 18

Заговоренный наш генерал!

Так про меня говорят.

Я и сам чувствую — заговоренный.

И совсем не думаю о том, что что-то может случиться в столице. В Москве.

Но и тут… заговор работает.

Взрывное устройство под днищем моего авто срабатывает на стоянке.

Это мне потом рассказывает Зимин.

Меня волной выбрасывает на парковку, и это мне жизнь спасает.

Только зачем мне такая жизнь?

Контузия. Компрессионный перелом позвоночника. Черепно-мозговая. Переломы рук, ног.

Я не овощ. Не труп.

Мне надо как-то с этим жить.

Никому я не нужен.

Детям просил не сообщать. Жене…

— Нет у меня жены, Зимин.

— А Лёля? Ольга?

— Нет. мы в разводе. У нее ребенок грудной. Зачем я ей?

— Матвей…

— Не смей, Зимин. Не смей ей сообщать. Ты же знаешь, что она примчится. Взвалит на себя этот груз. Будет ухаживать, пытаться меня поднять. Зачем? Пусть живет своей жизнью. Счастливо.

Я не хочу быть обузой ей.

Не имею права.

— И в санаторий к ней меня не отправляйте. Пожалуйста.

Меня везут в другое место.

Реабилитация, которая мне не нужна, но отказаться не могу.

Заставляют. Зимин, Зверев, Миронов.

Сговорились.

Врачи говорят, шансы есть, надо лечить, работать. Даже зрение можно вернуть.

Но я не хочу.

Я умереть хочу.

Только… только перед концом я хочу увидеть… нет, почувствовать ее.

Лёлю.

Услышать, что она меня простила…

— Лёля… Лёля…

Говорят, у слепых чуткий слух. Но это у тех, кто слеп от рождения. У меня пока еще не сильно лучше стал. И всё-таки я слышу, как открывается дверь.

— Кто здесь?

Глава 21

Глава 21

Я молчу. Просто смотрю. Стараясь не дышать даже.

Я не хочу, чтобы он узнал.

Почему-то я знаю, что будет, если он поймет.

Он…

Он прогонит меня. Делаю шаг, еще…

Застываю.

— Кто здесь?

За спиной шум, дверь я не закрыла, поворачиваюсь, вижу входящую медсестру с капельницей, она смотрит на меня удивленно, а я поднимаю руку к губам, смотрю, умоляя молчать.

Она кивает, понимающе…

— Я тут, товарищ генерал, я. Ваша медсестра. Капельницу будем ставить.

— Зачем?

— Витаминчики, вы же знаете? У нас только витаминчики. Реабилитация.

— Зачем мне она?

— А вот затем… Чтобы эта ваша Лёля, которую вы всё зовете, пришла, увидела, какой вы красавчик у нас, да?

Она поворачивается, смотрит на меня, мы узнаем друг друга. Всё-таки я проработала до декрета долго, почти со всем персоналом санатория успела познакомиться, пусть и шапочно. Ну, конечно, имя мое могли знать. А вот историю мою… Я не афишировала, да и Сан Саныч сплетни не приветствовал, так что… Но по глазам медицинской сестры я понимаю — она догадалась.

Может, соединила в голове имя Ольга и Лёля… Может, что-то другое.

Кивает мне еще раз, но продолжает работать.

— Давайте, товарищ генерал, руку вашу.

— Может, не надо?

— Опять капризничаете? Доктора позову.

— Доктор сегодня отмечает.

— Есть такое дело. Все отмечают.

— Совсем все?

— Ну, не совсем, я же с вами вот… И не выпить.

— Иди, сестра, выпей, что ты со мной возишься? Я… отработанный материал.

Слушаю его, а у самой сердце сжимается.

Что с ним произошло? Как? Когда?

Я же ничего не знаю!

Ничего!

Вспоминаю, как раньше сны свои вещие видела.

Роюсь в памяти…

Нет. Не было ничего.

Не было.

Словно отрезало.

Возможно, и так.

Отрезал меня Матвей от себя. А меня от него. И всё…

Заговоренный мой.

Как же это так с ним случилось? Почему?

Стою, пошатываюсь, с ноги на ногу переминаюсь, еле дышу.

— Сестра.

— Что?

— Ты тут одна?

— Одна, а что?

— Дверь открыта?

— Открыта. Сквозняк? Я закрою.

— Нет, мне показалось.

— Что показалось, Матвей Алексеевич?

— Кто-то есть тут.

— Нет никого.

— Если есть, скажи, чтобы ушла. Не надо ей тут.

— Да кому? Нет никого!

— Нет. Вот и ладно, если нет. Жалеть меня не стоит. Всё, что хотел — получил. Сам виноват.

— Не надо так говорить, милок, не надо. Жизнь — она такая… Сначала ударит, а потом по головке погладит.

— Она меня долго гладила. А я… не ценил ни хрена, поэтому… Всё заслуженно.

— Ну, а если заслуженно, значит, терпи, неси свой крест и веруй…

Матвей молчит.

А я чувствую, что щеки мокрые.

Заслуженно…

Нет, я не считаю, что это заслуженно.

Никто не заслуживает такой боли.

Вижу обожженные руки. Шрамы на лице. Глаза открыты, но он не видит.

И так у меня сжимается сердце, так мне больно, что не могу я это выдержать…

Выхожу из палаты тихо, стараясь не шуметь.

Рот кулаком закрываю.

Иду по коридору, сама не знаю куда, заворачиваю за угол в самом конце, там закуток небольшой, перед бельевой комнатой.

Прислоняюсь к стене и вою. Вою…

Слезы градом. Ноги не держат. По стене вниз падаю.

— Матвей… господи… Матвей! Что же это… Господи…

Руками лицо закрываю. Кулак закусываю, чтобы не громко. Чтобы, не дай бог, не услышал он. Не понял. Хоть я и далеко, но… слух у него сейчас обострен.

Господи, господи, господи…

Что же это?

Почему?

Почему я ничего не знаю?

Почему мне никто ничего не сказал?

Почему детям не сообщили? Как же так? Как же?

Не знаю, сколько я там сижу. Понимаю, что нужно выйти.

Мне надо найти Сан Саныча, надо всё узнать.

Но у него праздник…

Кто еще может помочь? Лида уже давно не работает. Альбина… Это не ее отделение, и вряд ли она в курсе.

Кто?

— Ольга… вы же Ольга? — слышу голос той самой сестры. — Давайте я вам помогу… А я всё гадала, что же за Лёля такая. Пойдем… Пойдем, накапаю тебе валерьяночки, пойдем… Ты что, не знала?

Этот вопрос она задает мне уже в сестринской.

В этом отделении реабилитации почти как в госпитале всё.

Сижу на диванчике, сжимаю в руке чашку.

— Выпей, выпей… это безобидное.

— Я… ребенка кормлю, грудью…

— Ох… его ребенок-то?

Киваю.

Почему-то так просто признаться.

А ведь я не особенно распространялась, кто отец.

— Ой, лышенько… Да как же… А почему он говорит, что нет жены? Я думала… Ох, да что и думать.

— Мы в разводе.

— Давно?

Плечами пожимаю. Есть уже год, наверное, даже больше.

Я уже и родила, и малышке моей уже три месяца.

Давно это или недавно?

Не настолько давно, чтобы всё забылось.

И так давно, чтобы бывшая уже не знала о том, что происходит в жизни когда-то так близкого мужчины.

Почему я не знаю?

Почему не знают дети?

Это он так хотел? Он?

— Расскажите о нем. Как это произошло? Там?

Сестра плечами пожимает.

— Я же точно не знаю. В карте не написано. Говорят, подорвался. Вам бы с доктором поговорить.

— Я… поговорю… конечно… да… Спасибо вам. И…

— Вы приходите, Лёля. Пожалуйста… Вы же сами медик, вы понимаете? Что там между вами, я не знаю, но… Мучается он так! Не от ран, понимаете. Не от ран. Хотя раны серьезные и не встает он. Но это не от ран…

Я знаю от чего.

Знаю.

Только вот… разве всё это сейчас имеет значение?

— У него… у него вторая жена… молодая, — шепчу, хотя знаю, давно у него нет никакой жены. Тогда по телефону сам сказал, да и дочь говорила.

Я просто не хотела слышать и слушать.

Я хотела жить дальше.

Не ворошить.

Чтобы не болело.

Но только… теперь как быть?

Как жить?

Встаю. Сестра мне салфетку дает, лицо протереть. В зеркало смотрюсь, на стене висящее — тушь поплыла. Надо себя в порядок привести. Где-то там в зале сумку я свою бросила. Там телефон. Тамара могла звонить, как там моя Надежда.

Надежда…

Прощаюсь с сестрой, быстро иду по коридору. Боюсь услышать снова его голос.

Иду в зал, где праздник, сумку хватаю, нет пропущенных. Тома пишет — всё хорошо, малышка поела и спит.