Измена под бой курантов (СИ) - Манаева Ирина - Страница 11

Неужели, все мужики в одном порыве горячо прижимали к себе других женщин, а жёны вернулись не вовремя.

— Вы тоже поссорились?

— Тоже? — бросает он взгляд в мою сторону. — Нет, — качает головой.

— Вопрос открыт.

— Она умерла, Ян, — говорит спокойно, будто это обыденность, а я смотрю на его палец с полоской золота. Таким не шутят.

Слова — ничто. Он до сих пор носит кольцо, но его боль закрыта от чужих глаз внутри. И только ему известны её масштабы.

Глава 14

— Готова? — Родя попросил закрыть глаза, чтобы сюрприз вышел максимально эффектным. Жмурюсь, не в силах сдержать улыбку. Интересно, что подарит на моё пятнадцатилетие. Чувствую, как убирает волосы и будто что-то набрасывает. Украшение, да, именно так. Не открываю глаза, пока не заканчивает.

Стоим перед зеркалом, и на мне серебряный кулон на тонкой цепочке, часть сердца. А значит…

— Вот, — достаёт из-под футболки вторую часть, и я оборачиваюсь к нему. Беру свою половину и протягиваю навстречу. Соединяются вместе. У меня ключ, у него замок.

Поднимаю глаза, смущённо улыбаясь.

— Ты — моя половинка, — притягивает к себе, и слышу, как бьётся его сердце, пока внутри меня разливается благодарность и любовь, любо, лю…

Погода работает и в ночную смену. Молчим, пока Назаров везёт меня. Говорить не хочется после его слов. Пялюсь на дорогу, заметённую снегом. Да уж, туча решила выпотрошить крупу до последнего. По салону разливается неловкость. И зачем так настаивала на вопросе о жене?

— Всё нормально, — Рад первым прерывает слишком долгую паузу, а я понимаю, что даже не выказала слова поддержки.

— Соболезную, — говорю, и тут же прочищаю горло, потому что голос какой-то сиплый. Родион благодарит.

Снова мысли перемещаются к Кораблёву, и становится страшно. Все смертны. Завтра же вернусь в больницу, чтобы узнать, как он. И видеть его не хочу, и понимаю, что не брошу. Сейчас, когда он так нуждается во мне. Не смогу отвернуться, пусть он и причинил невыносимую боль.

Кажется, за прошедшие часы я испытала всю гамму эмоций, но одно могу сказать с уверенностью: устала.

— Как родители? — интересуется Назаров, и я отвечаю. Говорю о матери, потом про отца. Кажется, на матери всё же голос дрогнул, я ещё не могу рассказывать об этом спокойно. Пока не могу, может потом…

— Что случилось с твоей женой?

Имею ли я право бередить его рану? Спохватываюсь, тут же дополняя, если не хочет, можешь не отвечать.

— Тайны нет. Несчастный случай. Пожар в загородном доме.

Жду подробностей, молчу. Расспрашивать мужчину, которого не видела двенадцать лет, о таких вещах — верх неприличия. Всё же считаю себя корректным человеком. Если захочет выговориться — выслушаю.

— Скоро год, как её нет.

А он до сих пор с кольцом! Значит, любит. Человек жив, пока жива память о нём.

— Мне искренне жаль, — вкладываю в голос сочувствие. С каждым может произойти несчастье. Взять хотя бы нас с Кораблёвым. Стояли — выясняли отношения. Никого не трогали ведь! Но у судьбы другие планы. Эд же предлагал мне пойти в машину! Снова укол совести. Косвенно, но я всё же виновата в том, что произошло. А он? Тут же спрашиваю себя. Если бы он не изменил⁈ Сейчас бы уже все спокойно спали!

Арка в третий раз за последнее время встречает меня разинутой пастью. Машина останавливается около дома.

— Спасибо, Рад, и ещё раз за Кораблёва.

— Это моя работа.

Смотрит, не отрываясь. Взгляд усталый, но всё такой же пронзительный: в самую душу.

Моя рука лежит на дверной ручке. Жду прощальных слов и готова идти.

— Ну, ладно…

— Знаешь, я…

Говорим одномоментно и тут же замолкаем.

— Что ты? — тут же переспрашиваю.

— Часто вспоминал о тебе. Но не подумай, говорю это, не для того чтобы затащить в постель.

— Для чего тогда?

— Потому что так оно и было, — усмехается, откидываясь на сиденье. Теперь не смотрит на меня. Кажется, вовсе закрыл глаза. — Я много думал о том, что обидел тогда. И жалел, всё же дурак, что не дождался.

Слушаю его исповедь, ни на грамм не веря. Сказать можно всё, что угодно. Особенно сейчас. Важны поступки. Он свой сделал. Не вижу смысла говорить о чём-то теперь. У каждого давно своя сложившаяся жизнь. А у меня нынче разлагающаяся семья.

— Ты меня простила? — повернул голову в мою сторону.

— Это было очень давно.

— У обиды нет срока давности, Ян. Так да или нет?

— Конечно, — спешу заверить, но где-то внутри всё тот же подросток Яна Журавлёва рвёт совместные фотографии, выбрасывает кулон в реку.

Он внимательно изучает моё лицо, прежде чем продолжить.

— Я увлекался физиогномикой. Готов поспорить, что врёшь.

— Тебе виднее, — жму плечами, пытаясь выглядеть обычно. Но в глубине души осталось что-то царапающее, хотя это и глупости. Нет, конечно, я его простила. Вернее, вычеркнула из своей жизни и не вспоминала. Потом появился Кораблёв, и моя жизнь наладилась.

Рад тянется к моим коленям, и я закрываю их ладонями, но его рука дёргает бардачок. Он усмехается, качая головой, принимаясь что-то нашаривать. На свет вытаскивает цепочку, и я теряю дар речи. Это та самая вторая половина. Первая давно сгинула в водах Оби.

— Узнаёшь? — спрашивает, и встречаюсь с ним взглядом.

— Ты его сохранил? — вскидываю брови.

— Почему нет? — берёт мою ладонь, вкладывая туда украшение.

— Почему да? — не могу понять, чувствуя от лёгкой вещицы какую-то небывалую тяжесть. Словно этот его поступок меня к чему-то обязывает.

— Просто сохранил.

Какое-то время смотрю на кулон. Как новый, совсем не изменился. Зато мы явно постарели. Он переживёт любого из нас, в этом его преимущество. Но бездушен. В этом преимущество людей.

— Ладно, — укладываю подарок прошлого на приборную панель, намереваясь всё же уйти. — Мне пора.

Родион откидывает шторку от солнца, доставая оттуда визитку.

— Если всё же захочешь меня видеть, — протягивает, и я принимаю. Бегать к нему на свидания не намерена, но и от него тоже не собираюсь. Телефон не лишний.

— Да, — согласно киваю, — может, наберу. Сейчас другие проблемы.

— Буду рад.

Наши фразы становятся какими-то дежурными, точно пора расходиться.

Выбираюсь на улицу, хлопая дверью. Иду в сторону дома, не оборачиваясь. И теперь уже Рад смотрит вслед, как когда-то я ему. Но мы чужие, между нами годы.

Бросаю взгляд на припорошенное красное пятно, где ещё недавно лежал Кораблёв. Проговариваю быстро короткую молитву, надеясь, что это поможет Эдику, и вхожу в подъезд, чтобы через время снова отправится в больницу.

Глава 15

Открываю глаза, и мозг включается. Именно в такой последовательности. Ланка не будит, место рядом пустое. Поднимаюсь на локте и зеваю, на перемотке вспоминаю вчерашние события. Такая тишина, что становится не по себе. Часы говорят о том, что уже полдень. Чёрт. Не планировала так долго спать. Думала, в 12 уже буду в больнице.

— Пап, — зову, но не получаю ответа. Поднимаюсь из кровати, накидывая мамин халат. Он так и не избавился от вещей. Говорит — это память. И только ему известно, как тяжело жить среди такой памяти.

Но я никогда не видела, как плачет мой отец. Ни раньше, ни теперь. Для меня он образец настоящего мужчины. Не то, что Эд.

Даже не могу припомнить, ссорились ли они с матерью вообще. Такое ощущение, что обтесались за годы, старались друг другу угодить во всём.

— Пап, — снова зову, заходя на, кухню.

Белый лист с буквами привлекает внимание. Поднимаю со стола записку. Мы часто оставляли с мамой друг другу такие. Улыбка скользит по моему лицу. Надо же, еще недавно я была ребёнком и училась в школе, теперь сама мать. И обманутая жена, — добавляет кто-то в моей голове.

«Яночка!»

Почерк отца плавный и мягкий, узнаваемый.

«Отдыхай. Мы решили тебя не будишь. Идём с Ланой лепить снеговика».