Измена под бой курантов (СИ) - Манаева Ирина - Страница 6

— Да о чём ты спрашиваешь, — машет на меня рукой, — это твой дом. Я всегда рад и тебе, и Вике.

Руки сложены в замок, он раздумывает.

— Вернуться собираешься? — наконец, произносит, но я качаю головой. — Я всегда поддержу. Твоя жизнь, а потому решать лишь тебе, — добавляет.

— Он мне изменил, пап! Слышишь⁈ Такое не прощают!

— И не такое прощают, — почему-то сказал, поднимаясь из-за стола. — Есть будешь? — открыл холодильник, смотря на содержимое, которое я совсем недавно принесла сюда сама.

— Ты о чём? — Не понимаю, но отчего-то становится страшно. Будто всю жизнь от меня скрывали какую-то тайну.

— Человек может оступиться, но главное — признать свою вину.

Вытаскивает контейнеры с салатами, устанавливая передо мной, а я задумчиво смотрю на его руки, осознавая, что жизнь бежит стремительно. А мы тратим её на чёртовы ссоры.

Звонок слишком резкий, оттого обдаёт жаром, и хватаюсь за край стола от испуга. Встречаюсь взглядом с отцом, оба знаем, кто за дверью.

— Поговори, — кивает он.

— Нет, — качаю головой. — Не могу.

— У вас ребёнок, — напоминает.

— И что? — сдвигаю брови. — Терпеть его похождения ради Ланки? Пап, — смотрю взглядом побитой собаки, а Кораблёв принимается стучать в дверь.

Он звонил, не знаю, сколько раз. Сбрасывала, а потом надоело. Вскакиваю, бросаясь к дочке, но она спит крепко, будто защитная реакция на хреновый Новый год.

Отец открывает, и я слышу голос Эдика.

— Оставь, — спокойно говорит ему, но Кораблёв что-то отвечает, и шаги звучат рядом. Я не готова! Но он уже тут.

— Ян, можно тебя на минутку?

Не вижу его лица, только голос. В комнате сумерки, и он такой большой в проёме. Слёзы сразу подступают. Именно из этой комнаты он забирал меня в день свадьбы. Я стояла спиной к выходу, волнуясь, пока народ веселился, требуя с жениха выкуп. Мы были маленькими и хрупкими, а наша любовь огромной. Теперь всё изменилось. Он возмужал, превратился в мужчину, а чувства растворились в годах. Только не для меня. Даже теперь, сидя на диване отца, понимаю, что ненавижу его за ту боль, но не могу не любить. Пока не могу. И мне предстоит научиться жить без него.

— Пошёл к чёрту, — голос уверенный. Вложила в него столько, сколько могла.

— Я не уйду, пока не поговорим!

Подходит ближе, опускаясь рядом, а я вспоминаю его голый зад, чувствуя омерзение. Нет, мне нравится видеть его обнажённым, но не с другой. Пусть я старомодна, из тех, кто считает, что мужчина должен принадлежать только мне. В жизни, в постели, в мыслях.

— Ты стояла вон там, — тычет куда-то, но я не реагирую. Сжимаю зубы до скрежета, чтобы не расплакаться. — А я не мог дождаться, когда закончится галдёж, и твоя сумасшедшая тётка даст, наконец, войти сюда.

«Заткнись, пожалуйста. Замолчи!»

Закрываю глаза, снова и снова прокручивая его предательство. Не потому, что хочу, оно не даст опьянить себя словами.

Чувствую воздух на своей шее и закусываю губу до боли. Удар под дых. Он окунает меня в счастливый момент. В тот день именно так я ощутила, что он рядом. Почувствовала его выдох на своей коже. Обернулась, а он не улыбался. Просто смотрел в самую душу, а потом отодвинул непослушную прядь с моего лица.

Нынешний Кораблёв касается моего лица, убирая в сторону волосы, но отстраняюсь. Чувствую ладонь на бедре, и меня буквально подбрасывает. Вскакиваю, намеренная сбежать. Зачем отец вообще впустил его? Но Эдик перехватывает руку и тянет. Мгновение, я на коленях, и его руки замыкают в жёсткое кольцо. Он следит за собой, раз в два-три дня посещает зал. Потому мне так просто не выбраться.

— Пусти, — шиплю, боясь разбудить Ланку, пытаясь освободиться, а он трётся носом о моё ухо, и я чувствую древесные ноты его одеколона. Отстраняюсь, делая вид, что неприятно, кривлю лицо. Он не видит, да и мало ли что можно сказать. Тело принадлежит ему уже давно. Он знает, что мне нравится, а потому пользуется моментом, проводя губами по тонкой ткани блузки бутылочного цвета, и снова жар его дыхания. Догадываюсь, чего добивается, не виновата, какую власть имеет над моим телом, но убеждаю себя не таять. Упорно держу картинку с блондинкой в голове, потому не поддаюсь на его чары.

— Давай поговорим, — соглашаюсь. Иначе меня не выпустит.

— Давай, — соглашается.

— Не здесь.

Размыкает руки, и я тут же вскакиваю, почувствовав его возбуждение. В другой раз сказала бы, что иду принять душ, а он бы последовал за мной, теперь же должна быть от него как можно дальше. Раздваиваюсь на тело, которое хочет этого чёртова мудака, и обиженную жену. Последняя одерживает победу.

— В машине, — начинает торг.

— Я не пойду, — понимаю, что нельзя оставаться с ним наедине. Не его боюсь, себя.

— На кухне или в подъезде? Ян, позови взрослую женщину, которую я знаю, убери обиженного подростка.

— О чём вообще ты собрался говорить? — складываю руки на груди, так защищаться от него удобнее.

Ланка ворочается, и мне приходится выйти. Всё же не лучшее место для разборок. Кораблёв прав. Лишние уши ни к чему, потому беру пуховик.

— Пап, — негромко говорю, — если меня не будет через пятнадцать минут — вызывай полицию.

— Полчаса, — уточняет Эдик, и мы выходим вместе из квартиры.

Глава 8

Когда не было Ланки, я любила усаживаться на пассажирское. Эду шла машина. Он вёл одной рукой, а вторую укладывал на дверь или же гладил моё колено. Иногда нежно, иногда с интимным подтекстом. Бывало, что мы сворачивали с дороги куда-то и… Ну, сами понимаете. Это была страсть и любовь, слившиеся воедино.

Сейчас забираться в салон отказываюсь. Стою дрожу около, чувствуя себя женщиной-эмансипе. Запахиваю полы пуховика, с вызовом смотря на Кораблёва.

Он поправляет воротник пальто и ёжится, кода снежинки попадают на шею.

— Говори, всё, что хотел, и больше не приходи, — начинаю диалог.

Смотрит на меня долго, и я не знаю, куда деть глаза.

— Если скажу, что люблю…

— Стоп, — выставляю руку, быстро трясу головой. — Эти сказки оставь для своих глупых тёлок. Я позвала взрослую женщину, девочка-подросток не выйдет.

— У меня нет тёлок, Ян.

— Да? — делаю вид, что удивлена. — Это был мужик?

— Да перестань, — хмыкает Кораблёв.

— Следующий пункт. А, если нечего сказать, пойду.

Он молчит.

— Так и знала, — окидываю его презрительным взглядом. Нервная дрожь соединяется с той, что даёт холод, и голос дрожит.

— Садись в тачку, — протягивает ко мне руку, но уворачиваюсь.

— Завтра подаю на развод, и…

— Никто не работает, — напоминает, и приходиться согласиться.

— Значит, после выходных.

— Ян, не руби с плеча.

— Тебя не спросила, что мне делать!

— Я люблю Ланку и тебя.

— Но это не помешало любить кого-то ещё! — кривая усмешка трогает мои губы. Вообще не смешно, тупо защитная реакция.

— Это не любовь, Ян, — он повысил голос, разводя руки в карманах пальто в стороны. — Просто…

— Ты прав, Кораблёв, это не любовь, — горько покачала головой, не чувствуя колени в тонких капроновых колготках. На мне наряд не для выяснения отношений на морозе. Он был для него.

Холод забрался не только под одежду, но и в самое нутро. Ледяной, пронзительный, мерзкий. Хотелось, чтобы Эд сгрёб в охапку, прижимая к себе, услышать, что это шутка, что мне всё показалось, но нет.

«Заткнись, Яна, пожалуйста, не нагнетай», — сказала самой себе.

— Заеду за вещами, — бросила напоследок, и голос показался замогильным, будто конечная остановка. Дальше пути нет. Ну, а как еще⁈

Бросила взгляд на окно квартиры. Отца не было, всё же тактичный он у меня.

— Удачи, — зачем-то вырвалось, и я заставила себя двинуться с места.

— И если мне сомненье тяжело,

Я у нее одной ищу ответа…

Не потому, что от неё светло,

А потому, что с ней не надо света.

Замерла, услышав строки, которые и раньше заставляли меня плакать. Чем там любит женщина? Наверное, я из типичных. Мне говорят — я верю. Кораблёв снова вынимал из меня душу, используя против меня моё же оружие.