Тайна леди Одли - Брэддон Мэри Элизабет - Страница 4

– Больше никто не сможет мною командовать, больше не будет ни нужды, ни унижений, – сказала она вслух. – Прежняя жизнь забыта, я сокрыла все следы к своему прошлому – все, кроме этого…

Она все теребила черную ленточку на шее, потом потянула за нее. Предмет, который она носила на шее, оказался вовсе не медальоном с чьим-то миниатюрным портретом и не крестиком – это было кольцо, завернутое в продолговатый кусочек бумаги, на которой что-то было частично напечатано, частично написано от руки и которая вся измялась от того, что ее складывали великое множество раз.

Глава 2

На борту «Аргуса»

Он швырнул недокуренную сигару в воду и, опершись локтями о перила, задумчиво уставился на бегущие за бортом волны.

– Как же они однообразны! – громко сказал он. – Голубые, зеленые, опаловые; опаловые, зеленые, голубые… Это, конечно, по-своему красиво, но когда три месяца видишь перед собой одно и то же, право же, надоедает!..

Он не договорил: мысли его явно были где-то далеко отсюда.

– Бедная девочка! – снова пробормотал он, открывая портсигар и лениво исследуя его содержимое. – Как она обрадуется и удивится! Да уж, после трех с половиной лет разлуки есть чему удивляться!

Это был молодой человек лет двадцати пяти со смуглым лицом, ставшим совершенно бронзовым от загара, и красивыми карими глазами, в темных ресницах которых как бы затаилась несколько женственная улыбка. Густая борода и бакенбарды закрывали всю нижнюю половину его лица. Он был высок, хорошо сложен и одет в свободного покроя серый костюм и фетровую шляпу, небрежно сдвинутую на затылок. Имя его было Джордж Толбойз; вместе с другими пассажирами он занял свободную каюту на корме торгового судна «Аргус», везущего груз шерсти из Сиднея в Ливерпуль.

Пассажиры «Аргуса» были немногочисленны: пожилой торговец шерстью, возвращавшийся на родину с женой и дочерьми и наживший в колониях неплохое состояние; тридцатипятилетняя гувернантка, едущая в Англию, чтобы выйти замуж за человека, с которым обручилась пятнадцать лет назад; сентиментальная дочка богатого австралийского виноторговца, которую отправили в Англию получать приличное образование, и, наконец, сам Джордж Толбойз.

Душой собравшейся на корабле компании был именно он. Никто не знал, чем он занимается и откуда родом, но все любили его. За обедом он всегда садился на дальнем краю и помогал капитану, всегда присоединявшемуся к дружеской компании своих пассажиров, откупоривать бутылки. Он готов был выпить с каждым, с удовольствием веселил присутствующих разными историями и сам же первый так заразительно смеялся, что надо было быть уж совершеннейшим мужланом, чтобы тоже не рассмеяться, хотя бы из чувства симпатии. Он был заводилой во время игры в «спекуляцию» и в «двадцать одно» и вообще во всех развлечениях, которые сплачивали их маленький кружок и увлекали порой так сильно, что они за игрой даже не слышали воя бури, бушевавшей снаружи. Однако Толбойз всегда честно признавался, что не обладает никакими талантами по части виста и что на шахматной доске не способен отличить, как он выражался, «офицера» от «туры».

Впрочем, для джентльмена мистер Толбойз был, что называется, не слишком-то образован. Бледная гувернантка попыталась как-то раз поговорить с ним о литературных новинках, но Джордж лишь поглаживал бороду да, тупо уставясь на нее, повторял: «О да!» или «Ну разумеется!».

Та сентиментальная юная леди, что ехала в Англию с целью завершения образования, пробовала завести с ним разговор о Шелли и Байроне, но он просто рассмеялся ей в лицо, словно великая поэзия была шуткой. Торговец шерстью хотел было побеседовать с Джорджем о политике, но оказалось, что тот в ней совсем не разбирается. В итоге его оставили в покое, позволив сколько угодно курить свои сигары, болтать с матросами, стоять у перил и любоваться волнами.

Но, когда до Англии осталось недели две пути, все заметили в Джордже Толбойзе очевидные перемены. Он сделался беспокойным и нервным – порой чересчур веселым, смеющимся без видимой причины, порой, наоборот, чересчур мрачным и задумчивым. Сколь ни был он любим матросами, но в конце концов и они устали отвечать на его бесконечные расспросы о точном или хотя бы приблизительном времени прибытия. Сколько еще дней осталось? Десять? Одиннадцать? Двенадцать? А может, тринадцать? Благоприятен ли ветер? Сколько узлов способно делать судно? Потом вдруг мистер Толбойз приходил в невероятное возбуждение и начинал метаться по палубе, выкрикивая оскорбления в адрес тихоходного корабля и его команды: дескать, все здесь мошенники, а рекламные агенты обманывают людей, расхваливая быстроходность этой развалины, которая и людей-то возить непригодна, вот и пусть возит свою дурацкую шерсть, которой все равно – что доплыть до места назначения, что сгнить в море.

В тот августовский вечер солнце уже опускалось в волны морские, когда Джордж Толбойз раскурил очередную сигару; ему только что сообщили, что до Англии осталось всего десять дней пути. «Я готов на чем угодно плыть, на любой скорлупке – лишь бы поскорее! – кричал он. – Клянусь Юпитером, я вплавь скорее доберусь до английского берега, чем на вашей посудине!»

Его спутники – все, за исключением бледнолицей гувернантки, – смеялись над подобной нетерпеливостью, а гувернантка лишь вздыхала, видя, как мучительно тянутся для молодого человека эти последние часы, как он отставляет в сторону стакан с вином, так и не сделав ни глотка, как беспокойно откидывается на спинку дивана, как носится взад-вперед по трапу, мечется по палубе и жадно вглядывается в морскую даль.

Когда краешек багрового диска скрылся в волнах, гувернантка поднялась по трапу на палубу, чтобы подышать воздухом; остальные же пассажиры остались внизу пить вино и вести приятную беседу. Она подошла к Джорджу и остановилась с ним рядом, глядя на меркнущие краски заката.

Сия особа казалась чрезвычайно тихой и замкнутой; она редко участвовала в послеобеденных развлечениях, никогда не смеялась и вообще говорила крайне мало; однако с Джорджем Толбойзом они сделались настоящими друзьями.

– Не раздражает ли вас, мисс Морли, моя сигара? – спросил он, вынимая сигару изо рта.

– Нисколько. Прошу вас, продолжайте курить. Я вышла только полюбоваться закатом. Что за чудесный вечер, не правда ли?

– Да, пожалуй, – нервным тоном ответил он. – Однако все-таки как еще долго нам плыть! Целых десять дней и ночей – мучение!

– Увы, – произнесла мисс Морли и вздохнула. – А вы бы хотели попасть туда поскорее?

– Я? – вскричал Джордж. – Ну разумеется! А вы разве нет?

– Не думаю.

– Но разве дома нет человека, которого вы любите? Разве вас там не ждут с нетерпением?

– Надеюсь, что ждут, – медленно проговорила она, вдруг став очень серьезной. Некоторое время они стояли молча; он курил свою сигару с таким яростным нетерпением, как если б этим мог ускорить ход судна, а она смотрела на меркнущее закатное небо грустными голубыми глазами, которые, казалось, поблекли из-за бесконечного чтения слишком толстых книжек, долгих часов, проведенных с иглой в руках, и множества одиноких ночей, наполненных ее тайными слезами.

– Смотрите! – воскликнул вдруг Джордж, указывая на восток. – Смотрите: месяц только что народился!

Она взглянула на бледный серпик, и ее собственное лицо показалось Джорджу таким же бледным и страшно измученным.

– Сегодня первая ночь новолуния. Нужно непременно загадать желание, – сказал он. – Ну вот, я уже загадал!

– Что же?

– Как можно скорее оказаться дома!

– А я желаю, чтобы, оказавшись там, мы не испытали разочарований, – печально молвила мисс Морли.

– Разочарований? – Он изумленно и непонимающе уставился на нее.

Она нервно махнула своей тонкой бледной рукой и заговорила быстро и взволнованно:

– Я хочу сказать, что, чем ближе к концу наше путешествие, тем меньше в моем сердце надежды, тем сильнее охватывают меня болезненный страх и мучительные опасения в предвидении того, что ждет впереди. Человек, с которым я должна встретиться, возможно, уже переменился ко мне или, быть может, хоть и хранит пока старое чувство, но, увидев мое усталое, постаревшее лицо, лишь грустно вздохнет и постарается тут же забыть обо мне. Ах, мистер Толбойз, меня ведь считали хорошенькой, когда пятнадцать лет назад я уезжала в Сидней! А что, если суровая действительность превратила этого человека в корыстного эгоиста, который ласково встретит меня, думая лишь о тех сбережениях, что мне удалось скопить за эти пятнадцать лет? А впрочем, он, возможно, давно уже мертв, или же могло случиться и так, что буквально за неделю до нашего прибытия он схватил лихорадку и умрет за час до того, как наше судно бросит якорь в Мерси. Мне, мистер Толбойз, вечно лезут в голову подобные вещи, и я по двадцать раз на дню умираю от тревоги! Да нет, не двадцать – тысячу раз! Я без конца думаю об этом!