Федька Волчок (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 16

Он замолчал. Я тоже ничего не стал говорить. Сидел и пытался вспомнить, что там археологи писали по скифским и чудским копанкам и курганам?

Ничего!.. Да елки ж ты зеленые, где та уникальная память, которой обычно «награждаются» попаданцы всех времен и народов? Почему мне-то «роялей» не отсыпали?..

Знал бы заранее, что попасть в другое время реально, проштудировал бы Википедию, да что там — наизусть бы выучил!..

Сорокино вынырнуло из леса внезапно. Небольшой городок, или, как говорили (говорят???) в моем времени, посёлок городского типа. По сути та же деревня, с несколькими двухэтажными домами местных обывателей, школой, больницей и церковью. Единственное, чем было знаменито это место — ярмарка.

Ярмарки в Сорокино проходили регулярно. Раз в месяц сюда съезжались со всего Причернского края. Приезжали даже из Барнаула купцы. Сюда же ехали из Гурьевска, с Салаира, Белово, добирались даже из дикого Аламбая. Везли пушнину, шишки, да вообще все дары тайги, меняли на муку, мясо. На этой ярмарке можно было купить или обменять все, что могло понадобиться в тайге и вообще для жизни. Торг был хорошим, поселок процветал.

К дому родителей Зверева подъехали уже по темноте. Буквально в последний момент, под вой ветра.

Темный буран, иногда его называют черным, налетает неожиданно, буквально когда минуту назад ничего не предвещало перемены погоды. Вдруг миг — и снег летит со всех сторон. Направления ветра угадать невозможно. В двух шагах ничего не видно. Попасть в темный буран на дороге — считай, пропасть. Сколько людей после него сбились с пути, сколько замерзли буквально в десятке метров от дома — не сосчитать. Даже лай собак не помогал, определить направление звука во время темного бурана нереально. Тот же собачий лай, кажется, звучит со всех сторон одновременно.

Антип успел распрячь лошадей и заскочил в дом буквально в последний момент. Когда открыл дверь, за ним стояла сплошная белая пелена.

— Успели, — выдохнул он.

Родители Зверева — Иван Александрович и Анфиса Севастьяновна обрадовались неожиданному приезду сына.

— Митенька! — воскликнула Анфиса Севастьяновна, обнимая его. — Как вовремя, как раз к ужину! Я как чувствовала, что ты приедешь, твоих любимых вареников с творогом налепила!

Анфиса Севастяновна была женщиной пышной и при этом небольшого росточка. Одета просто: синее платье, на плечахнакинут павловопосадский платок с набивным рисунком и шелковой бахромой по краям, шикарная коса уложена короной вокруг головы. А отец, напротив, напоминал старый дуб — такой же высокий, кряжистый.

— Кто у тебя тут такой? — заворковала мать Зверева, увидев у меня в руках щенка. — Какой милый малыш! Давай я ему в сенях место устрою.

— На улицу собаку, — бросил Иван Александрович.

— На улицу? — возмутилась его супруга. — Ты сам-то видел что на улице творится? Куда такого малыша собрался отправить? На верную смерть?

— Ладно, Анфиса, не подумал, — сразу пошел на попятную Иван Александрович. — Постели ему в сенках какую дерюжку.

«Дерюжкой» оказалась старая подушка, на которой Волчок с удовольствием разлегся. Тут же добрая женщина принесла псу миску вареников.

Я сидел рядом, наблюдал, как щен ест, поглаживая его по спинке.

— Ешь, Волчок, натерпелся за эти дни, — говорил я, успокаивая… вот только кого? Его или себя?

Покормив четвероногого друга, вошел в дом, стянул сапоги, кинул к печи. Матушка Зверева сразу полила мне на руки воды и подала льняное полотенце.

— Феденька, голубчик, — ласково сказала она, — садись за стол, ужинать будем.

Отказываться, естественно, не стал. Отдал должное вареникам, они у Анфисы Севастьяновны были такими, что язык проглотишь. Но за столом засиживаться не стал, поблагодарил хозяев и отправился спать.

Постелили мне на втором этаже, в небольшой спаленке, которую занимала раньше сестра Дмитрия Ивановича, недавно выданная замуж. Я посмотрел на белоснежную льняную простыню, подшитую по краю кружевом, потом на свои грязные ноги и спустился вниз.

— Анфиса Севастьяновна, мне бы ноги помыть, — спросил я. — В такую постель грязному грех ложиться.

— Если бы не буран, так баню бы затопили, — посетовал Иван Александрович. — А сейчас и носа на двор не высунуть. Эх, живут же люди на югах и в ус не дуют.

— На югах шторма и дожди, и сырость вечная. Уймись уже, старый, — отмахнулась от него супруга. — Пойдем, Федя, я тебе горячей воды в тазик налью, сполоснешься.

Вода нагревалась в двух десятилитровых чугунах в печи.

— Давай, полью, — предложила Анфиса Севастьяновна, взяв в руки ковш.

— Я сам, — буркнул сквозь зубы.

Не хватало еще, чтобы меня мыли, как маленького. Наскоро сполоснувшись, быстро поднялся в комнату, где предстояло ночевать и с удовольствием растянулся на пышной перине. Простыни были приятно прохладными, подушка мягкой, но уснуть не мог. В голове вертелись события прошедших двух дней.

Снял с шеи кулон с камнем, поднес его к керосиновой лампе, рассматривая на свету. И сразу же пожалел, что не сделал этого раньше, при солнечном свете.

Но даже при свете керосиновой лампы видно, что камень не оправлен в серебро, он будто бы выращен на серебряной пластине. Никаких следов обработки, и «оправа» камня будто вросла в него. Знаки на обратной стороне, которые я первоначально принял за руны, больше были похожи на тибетское письмо. Читал как-то о нем в Дзене интересную статью. Или на Девангари, но без верхнего подчеркивания. В любом случае, чтобы расшифровать эти письмена, надо будет обращаться к специалистам.

Надеюсь, такие в Барнауле имеются, все-таки в будущем этот город аборигены назовут «Столицей мира». Не к месту вспомнился судебный процесс между двумя «бывшими» женами автора этого слогана. Дамы дрались не на жизнь, а на смерть за право стричь купоны за использование фразы, ставшей крылатой.

Что ж, «Столицу мира» я увижу завтра.

Лег в кровать. Сплю я обычно на животе, подтянув одну ногу к колену другой. Примерно в такой же позе, в какой изображен повешенный на больших арканах Таро. И, уже чувствуя, как сон смыкает глаза, подумал: «Чем бы ни был этот камень, он позволяет увидеть биоэнергетику человека. С красным цветом все понятно. Когда человек врет, он волнуется. Его надпочечники вырабатывают кортизол, адреналин и эостеокальцит, которые вместе с потом выходят из организма. Их излучение я и вижу. Кто-то видит цвет музыки, чувствует вкус слов, у кого-то рентгеновское зрение, а я кажется, вижу цвет эмоций. Остальные цвета тоже можно определить, даже по аналогии с теми же драгоценными и полудрагоценными камнями»…

Не додумав про значения цветов, уснул. Сон снился яркий, детализированный, с полным эффектом присутствия. Я был в Шамбале, но не физически. Рассыпался дождем, проникал влагой в землю, сыпался с неба снегом. Я был воздухом, которым дышали обитатели этой загадочной, заповедной страны. И понимал то, что разделилось в сознании человека, современного мне — там, в две тысячи двадцать пятом году. Шамбала и Беловодье — это одно и то же. В Тибете искать ничего не надо, все у нас здесь, на Алтае…

А во сне женщина бежала по траве. Я был той травой, чувствовал кожу ее ступней, такую нежную, как у младенца. Я пытался удержать ее, но она бежала к горам. Вход в сеть тоннелей был ей знаком с детства. Она будто на крыльях летела к черному зеву. За ней бежал, едва касаясь земли лапами, большой серый зверь.

Старика увидел позже. Он кричал:

— Мрия, стой! Он смертный! Он не наш. Он не дойдет!..

Но когда бы любовь подчинилась опыту? Девушка пропала в тоннеле. Зверь, похожий на волка растаял дымкой, растворившись в воздухе. А мужчина замер, уронив руки вдоль тела…

Я проснулся. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. Мне — человеку двадцать первого века — было абсолютно фиолетово, кто там и куда сбегал. Но вот тот мальчик, в тело которого я попал, будто вернулся домой. Будто почувствовал зов крови и очень захотел туда. В ту долину, под то небо.