Федька Волчок (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 25

— Обидно за нашу науку, — Зверев вздохнул. — Барнаул — это ведь сердце горных технологий. Самые передовые. Самые новые. Все здесь было сосредоточено. Умнейшие люди работали. И что? Росчерк пера Государя Императора — и все псу под хвост. На месте сереброплавильного завода сделали лесопилку, — Дмитрий Иванович махнул рукой в сторону темного коридора с левой стороны. — Вон, коридор до сих пор остался. Отсюда на кабинетский лесопильный завод пройти можно.

Я мысленно присвистнул: это километра два, не меньше. Нет, я слышал, что такой тоннель существует, но найти его в переплетении старых ходов и фундаментов, оставшихся после «великого пожара», в мое время было нереально. Да и не нужны они были никому, по большому счету. Гражданская война, потом восстановление. Население поменялось практически на сто процентов. Дальше Великая Отечественная и наплыв эвакуированных и переселенных из Европейской части России. Дальше тяжелые послевоенные годы, застой, целина. И — вишенкой на торте перестройка.

— А когда это все было построено? — спросил Зверева. — И, главное, с какой целью?

— А вот этого никто не знает. Есть отчеты и примерные планы, но они очень примерные. Вроде бы указано, что начал строить еще Андреас Беэр, первый начальник Колывано-Воскресенских заводов. Но я читал его записи, и он ясно указывает, что только расчищал старые ходы. Даже представить сейчас странно, что кто-то в этом диком краю, еще до прихода Ермака, такие города строил… — Он повернул назад и, проходя мимо Засса, предупредил его:

— Фердинанд Егорович, вы бы закрывали замки, а то свет от ваших опытов разносится по подвалам.

— О, неп-польшой шаровой молний! — радостно сообщил Засс.

Я рассмеялся, вспомнив «Щелкунчика»:

— Вы как доктор Дроссельмайер!

— О, вы есть любить Гофман? — восхитился старый немец.

Я улыбнулся, но рассказывать о том, что просто обожал смотреть мультфильм со своими детьми, когда те были совсем мелкими, естественно не стал.

Вышли со Зверевым в подвал, по коридору в обратную сторону от той, через которую я попал сюда, убегая от Краснова. Еще одна лестница, поднявшись по которой, мы попали на кухню. С кухни вышли на задний двор и, через сад, вернулись к парадному крыльцу.

Уже когда ехали назад, Зверев произнес задумчиво и тихо, будто и не мне вовсе:

— Вот так-то, Федор, живем на нашей земле-матушке, и не знаем, кто жил на ней до нас, после кого она нам досталась. Столько загадок, столько тайн в нашей Сибири…

Я не стал отвечать, вопрос риторический. Но был впечатлен подвалами под Демидовской площадью. Даже на вскидку было видно, что кладка древняя, не меньше тысячи лет камню, из которого сложены стены и своды подвалов. Хотя… с Голубой Дамой получилось забавно. Признаюсь, мне легенда о несчастной, замученной в застенках, красавице нравилась больше, но — суеверия, они и в Африке суеверия. Все оказалось куда проще — голубое свечение всего лишь следствие опытов старого немца.

Следующие дни были спокойными. Жизнь потихоньку входила в колею. Я привыкал к этому времени. Все меньше слов из двадцать первого века проскальзывало в речи, ошибался тоже с каждым днем все меньше и меньше. Как-то спокойно жил без гаджетов, не вспоминал о телевизоре и интернете. Зато много читал, благо, доступ к книгам был свободный. Первое время при чтении и письме запинался на твердых знаках и словах, непривычных для человека двадцать первого века. Но и это прошло.

Благо, к книгам доступ был свободный. Готовился к экзаменам, даже два уже сдал — французский и немецкий. Несколько раз встречался с Фердинандом Егоровичем у Штильке — немец был частым посетителем библиотеки. И тогда с удовольствием слушал их споры. Засс горячился, бурно жестикулировал и повышал голос, доказывая свою правоту. А Штильке, подозреваю, что только из желания поспорить, парадоксальными аргументами опровергал выдвинутые немцем гипотезы, со спокойной хитрецой разбивая их в пух и прах. Спорили они, в основном о политике и оба замолкали, стоило кому-нибудь войти в библиотеку. И я из понимал, охранка обычно не церемонилась, и разбираться, что предмет спора не реальное действие, а теоретические построения, не стала бы.

С другой стороны в провинциальном городе, тем более в Сибири, вряд ли последовали бы радикальные меры, но на заметку бы спорщиков точно взяли.

Так, незаметно, подошла весна. Стаял снег и улицы превратились в бурлящие потоки воды. Впрочем, это я и по своей прошло жизни помню — ливневка не справлялась с талыми водами. Автомобили ехали по дверцы в воде, перейти тот же Павловский тракт во многих местах было нереально. Это в две тысячи двадцать пятом.

Что удивляло, в конце девятнадцатого века в Барнауле была продуманная система отвода талых и дождевых вод. Деревянные тротуары вдоль заборов скрывали настоящие арыки, в которых шумела вода. Но все равно, город местами походил на большое болото.

На Набержной улице, в будущем — улица Ползунова, долго стояла невероятно большая и глубокая лужа. Даже когда под майским солнышком остальные улицы уже просохли и на газонах росла трава, здесь был разлив. По берегам лужи целый день стояли извозчики и за пятак подвозили к затопленным домам. Многие обыватели, жалея денег, строили переходы по луже вдоль домов. Бросали кирпичи, поверх них доски и, держась за стены домов и заборы, осторожно переступая и балансируя, шли до нужной калитки. Особо рисковые тем же манером переправлялись на другую строну улицы. За ними, затаив дыхание, наблюдали с пролеток «болельщики». И если нога соскальзывала и пешеход оказывался по колено в жидкой грязи, то сразу раздавался многоголосый радостный крик:

— Что, дядя, пожалел пятак!..

— Скряга, порядился б, я бы тебя за три копейки перевез…

— Тетенька, да куда ж вы через лужу то? Доска ж не выдержит, поди все восемь пудов наела то на бока⁈.

И громкий, дружный смех. Хотя над чужой бедой смеяться — большой грех, а уж деньги на ней делать, тем более. Но — что было, то было.

— Пропаду на вас нет, варнаки! Шкуродеры окаянные! — грозили кулаками ржущим мужикам «пострадавшие» и дальше либо возвращались — уже по луже, наплевав на мостки — домой, мыться и сушиться. Либо просились в пролетку, в чем им отказывали с большим удовольствием и издевкой:

— Ни-иии, ты ж мне увазюкаешь тут все, изгваздаешь так, что на Обь ехать придется, отмывать после тебя. Сразу бы звал, за пятак бы подвез, а сейчас и за рупь не повезу.

Я часто становился свидетелем таких казусов. Посмеивался — историческая лужа! Почти теми же словами в будущем ее опишет максим Зверев, вспоминая о своем детстве. И точно так же в две тысячи двадцать пятом году таксисты будут подкалывать пешеходов, предлагая за полтинник перевезти на другую сторону улицы.

Мне, маленькому и легкому, перебежать по досочкам было проще всего. И Феня, женщина корпулентная, в теле, посылала меня по утрам на рынок. Обычно брал с собой Волчка и лужу старался обходить по другим улицам. Первый раз, не подумав, привычно пошел по жердочкам, но мой уже довольно подросших четвероногий друг устроил такое радостное купание, что забрызгал и меня с ног до головы, и еще пару случайных прохожих. Едва выловил его, кое-как поднял на руки. Этот хитрец тут же облизал мне лицо и попытался продолжить водные процедуры.

Когда вернулись домой, Феня долго ругалась, но тут же растопила баню и затолкала меня мыться. Волчка я потом полил теплой водой, кое-как отмыв от грязи и вытер старой дерюжкой. Но больше таких «заплывов» не позволял ему делать. Зверев принес мне ошейник и поводок, и я сначала по двору приучал собаку ходить рядом, угощая кусочком мяса каждый раз, когда ему удавалось сдержаться и не кинуться за кошкой, шмыгнувшей по двору или за воробьями, устроившими возню прямо перед носом. Брать с собой на рынок стал уже ближе к концу апреля — началу мая. Социализировать собаку просто необходимо. Все-таки зверь из него вырастет серьезный, килограммов под семьдесят-восемьдесят, не меньше.

Рынок немного напоминал мне о моей прошлой жизни в этом городе. Располагался на том же месте, где и в будущем, и название было тем же: «Старый базар». Крытые павильоны — сейчас они почему-то назывались балаганами, так же стояли в центре базара. Всего их шесть штук. Вокруг лавки купцов помельче, за ними лотки торговцев и ремесленников, и совсем по краю телеги крестьян, приехавших из деревень с мясом, яйцом, молочными продуктами и прочими «крестьянскими» деликатесами.