Перо и штуцер (СИ) - Старый Денис - Страница 42

Придётся теперь изо всех сил дёргать за рычаги, использовать все методы, при помощи которых я Петра привязываю к себе — и за счёт которых он меня слушает больше остальных. Впрочем, после всех моих приключений вновь привязать к себе государя будет не такой уж большой проблемой.

Достаточно провести несколько уроков, где разобрать действия моего корпуса. Ну и приукрасить свое участие в войне. А разве стоит приукрашать? Наверное и без того там много героического и невиданного доселе.

— А что с обозами? Скоро ли они дойдут? Мне довели, что они вельми богаты и обильны, — не унимался Пётр Алексеевич, — Скоро прибудут наши обозы в Москву? Там и пушки есть разные, и оружия много, и коней — целые табуны. Какую часть оставить тебе, я ещё подумаю. А какой совет дашь, как распорядиться всем этим для пущего роста отечества нашего?

«Вот тебе раз…» — подумал я, едва сдерживая вздох.

А ведь Лефорт даже не попытался скрыть своего удовлетворения от такой постановки вопроса. Его глаза блеснули, губы дрогнули в едва заметной улыбке — он явно предвкушал, как теперь можно будет направлять царские решения в нужное русло.

Злорадствовал, что обозы, кои я уже считал только своими трофеями, государь без сомнения называл своими, ну или государственными. Мда…

Я тоже, было дело, думал, что уже со всеми поделился, начал распределять ещё не прибывшие обозы — в том числе и как долю боярам. А они, обозы, оказывается, вовсе не мои — или, вернее, не только мои. Теперь же государь рассуждает о «части», которую можно оставить себе, словно речь идёт о не добыче с похода, а о ресурсах государства.

Мысли хаотично метались у меня в голове. Сложно отказываться от истинного богатства. Но успокаивал себя тем, что в обозах ну столько много всего, что хватит мне и часть. А еще… Завтра же отправлю своих людей. Золото и серебро будут моими, по большей части уж точно. И этого немало. Еще и ткани себе выпрошу у царя, чтобы открыть швейную мануфактуру.

Но государь ждал моего ответа, нельзя было разочаровывать.

— Что можно из тех богатств, по большей части военных трофеев — то пустить, конечно, государь, на благоустройство Отечества, — собравшись с мыслями, сказал я. — Армия много потребует вложения, это верно. Но не все, государь токмо лишь на войско отдавать. Пора нам строить свои заводы, своё оружие иметь. Неловко нам, когда мы у голландцев покупаем что-то, что могли бы делать сами. Да и деньги, что утекают за границу, лучше бы пустить на обустройство русских мастерских.

— Помню я, — отмахнулся Петр. — Ты уроки таковые мне давал. Так что не объясняй, разумею я зачем заводы нужны нам.

Пиршество затягивалось. Я чувствовал себя откровенно неуютно — несмотря на то, что улыбался, шутил, был в центре внимания. В какой‑то момент даже перехватил внимание царя полностью, не оставляя и толики участия Петра для немцев, которые стали откровенно скучать. Только и метали в мою сторону искры.

Царь‑батюшка пошёл по своим человеческим нуждам — до ветру, как говорили в народе. Я заметил, что Лефорт стоит в углу и курит трубку. «Вот же паразит, — мелькнуло у меня. — При ребёнке курить! Мало того, хорошо, что я ещё успел объяснить государю, будто тот, кто курит, имеет меньше возможностей любить женщин в будущем, чем те, кто не курит. Да и потомство может быть не самым здоровым…»

— Франц, что происходит? — спросил я Лефорта на немецком языке, подходя ближе.

— А что такое? — состроил он недоуменное лицо, но глаза его оставались холодными и расчётливыми.

— Что? А разве мы с тобой не разговаривали раньше? Разве я не предупреждал тебя о том, что молодому царственному телу не нужны ни курение, ни хмельные напитки? — спросил я, глядя ему прямо в глаза. — И ты же не был в свите Петра Алексеевича. Как пролез?

— Ты меня пугаешь? Угрожаешь, генерал‑лейтенант? — приподнял бровь Лефорт, но в голосе его звучала скорее насмешка, чем испуг.

— Я тебя предупреждаю, Франц. Не дам попользоваться государем. Молод он, падок на всякое, но мы должны присмотреть ему то, что достойно, а не то, что под руку попадётся, — смотря прямо в глаза этому немцу, говорил я твёрдо, но негромко, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Я не то чтобы видел в Лефорте своего врага. Если так уж разобраться, то абсолютным врагом, с которым было бы невозможно ни в чём сотрудничать, я видел только бывшего патриарха. А так — соперников много, противников хватает, но, слава Богу, мало тех, кто готов идти до конца. Не иноземные же враги державе нашей.

А Лефорт неплох. Может пригодиться. Он удивительно быстро схватывает все новые тактики, которые появляются у преображенцев и в других полках. Он весьма активный малый, с деловой хваткой — такой, которая в этом времени является скорее исключением, чем правилом. Кстати, именно потому, что Александр Данилович Меншиков обладает этой самой природной предпринимательской жилкой, я во многом и держу его возле себя — и прощаю не такие уж и детские шалости.

— Франц, не хотел бы ты заняться комплектованием иностранного легиона? Но не здесь, под Новгородом? — предложил я, стараясь, чтобы мой тон звучал мирно и доброжелательно. — Даже не надейся на то, что тебе удастся много времени проводить с государем и подкладывать ему девок. Лучше давай займёмся делом, раз уж ты так радеешь за Петра Алексеевича и за Россию. Вот… Новгордский легион из иноземцев. Много нынче из прибывает в Россию. Слобода разрастается, как бы не стала больше Москвы. Так что… Новгород.

— Пусть решает государь, что и с кем ему интересно, — глядя на меня с вызовом, сказал Лефорт. — И нечего меня отсылать по-дальше!

— Что ж, это похвально, — кивнул я. — Когда человек не ценит свою жизнь, это похвально. Но порой смелость граничит с безрассудством и глупостью. Впрочем, абсолютная смелость тогда глупа, когда не просчитаны риски.

В сущности, это была прямая угроза жизни Лефорта — хотя и завуалированная. Но я знал: не побежит он сейчас к Петру Алексеевичу жаловаться, что я пригрозил ему. Не в его интересах выносить сор из избы — да и государь не любит, когда его приближённые грызутся между собой.

Я оглядел зал — музыка играла, вино лилось рекой, бояре смеялись, а иноземные гости переговаривались на своих языках. И в этом вихре веселья, среди блеска и шума рядом со мной царила злость и яркие эмоции брали верх над разумом.

Я отошёл на несколько шагов и услышал:

— Дуэль! Если вы человек чести, то я требую дуэли! — выкрикнул он.

Я стоял спиной к Лефорту, взял некоторую паузу на размышление ну и чтобы не вспылить, а разумом принять вызов. Дуэли сейчас не запрещены. По моему совету я попросил государя не акцентировать на этом внимание, а Боярская дума упустила из виду подобную забаву.

Нет, не потому, что бояре все сплошь слепцы. Просто в России сейчас дуэли не то что немодны — они считаются каким-то сумасшествием, глупостью.

Ну хочешь ты свою честь оборонить? Ну тогда ему в рыльце его пуховое, или по спине нагайкой огрей. Не хочешь сам руки марать — так пошли своих боевых холопов, которых до сих пор хватает у бояр.

А самому — да чтобы со шпагой в руках… Уверен, потому и не прижились пока дуэли, что бояре слишком дорожили своей жизнью. Это не так: нельзя сказать, что русский боярин по сравнению с польским ясновельможным паном трус. Просто у нас культура немного иная, а европейские традиции ещё окончательно не вошли в мировоззрение русского дворянина.

— Я согласен на дуэль. Оружие? — сказал я, резко разворачиваясь к Лефорту.

— На кол обоих посажу! — воскликнул в метрах тридцати от нас Пётр Алексеевич.

— Не до смерти. Посему — на защите и на шпагах, — сказал я достаточно тихо, чтобы мой оппонент услышал, но не Пётр.

Лефорт хмыкнул, показывая тем самым, что я не до конца соблюдаю законы чести. Но ведь всё потому, что я просто не хочу убивать этого человека. А еще, чтобы все выглядело, как учебный поединок, состязание, а не смертный бой. А то ведь сидеть на колу… нет увольте, не хочется.