Ледяная война (СИ) - Старый Денис - Страница 40

— Письма давеча пришли. От отроков наших, коих мы отрядили морскому делу обучаться в Голландию и Францию, — негромко заговорил Франц Лефорт, поравняв своего коня с моим. Говорил он по-немецки, чтобы не кричать на ветру.

— И как пишут? Обустроились? Приступили к занятиям? — тут же с живым интересом спросил я.

И, не делая паузы, сразу же слово в слово перевел сказанное на русский язык едущему с другой стороны старому Ромодановскому. Негоже это — шептаться с иноземцем Лефортом на непонятном языке так, чтобы первый русский фельдмаршал чувствовал себя лишним. Политика при дворе строится на уважении и мелочах. Григорий Григорьевич в ответ лишь благодарно и сурово кивнул.

— Да, навигацию уже вовсю осваивают. Писали с восторгом, что наставники впервые вывели их в открытое море на целых два дня, — с легким акцентом, перейдя на русский, ответил Франц.

Оно и зело хорошо. Мой план начинал работать. Предполагалось, что как минимум половина экипажей, которые вскоре встанут на палубы строящихся для нас фрегатов, будет состоять исключительно из русских моряков, а не из наемного европейского сброда, готового продать нанимателя за лишний талер.

— Навигацкую школу нам нужно свою открывать. И как можно скорее, — задумчиво произнес я, глядя поверх лошадиных ушей. — И учить морских отроков нужно не в этих ваших северных болотах, а на юге. В Севастополе.

— Чего удумал! Города-то там еще почитай что и нет, одни скалы да дикий берег, а ты уже отроков туда учить отправляешь! — тут же ревниво пробурчал Ромодановский, кутаясь в ферязь.

Я лишь усмехнулся в усы, но перечить старику не стал. Григорий Григорьевич был по-своему прав. Действительно, мы только-только, в строжайшей тайне, отправили первые передовые строительные артели и инженерные команды на далекий юг.

Им предстояло начать с нуля обустраивать глубоководную Севастопольскую бухту и скрытую меж скал Балаклаву. Причем строить сразу с огромным стратегическим прицелом: и под закладку будущих тяжелых кораблей, и под создание серьезнейшей, непреступной укрепленной базы русского Черноморского флота. Работы там непочатый край, но закладывать фундамент нужно уже сейчас.

Вскоре мы въехали в Преображенское. Благо, что сегодня никаких серьезных военных экзерциций и муштры не планировалось. Выплескивая кипучую энергию, государь с ходу решил устроить среди своих потешных игру, которую мы с ним окрестили «кулачный мяч».

Ошибся я, что только к Эльзе он ехал. Хотя девица тут… постель греет, сучка. Знаю я, что есть умники, желающие пробраться к русскому трону через женские прелести этой развитой малолетки.

Игру же я ввел. По сути своей, это было классическое регби из моего времени. И я намеренно внедрил это жестокое новшество в полки. Как по мне, подобная командная рубка за кожаный снаряд в значительной степени позволяла развить не только свирепый командный дух, когда один за всех, но еще и личную ловкость, координацию и множество полезнейших умений, которые критически пригодятся солдату в ближнем штыковом бою.

Да, без кровавых соплей, ушибов и ломаных костей на поле не обходилось. Но при этом игру в полках подхватили с диким, истинно русским азартом. Впору уже было устраивать полноценный внутренний чемпионат! Даже в самой Москве, среди слободских, перед тем как по старинке сойтись стенка на стенку в традиционных кулачных боях, теперь обязательно устраивался разогревочный матч между двумя командами.

Поэтому сейчас в Преображенском на каждом шагу можно было встретить гвардейцев с живописно побитыми лицами и свернутыми носами. Нередко приходилось пускать в ход и изобретенный мной медицинский гипс — полковые лекари как раз отлично тренировались накладывать жесткие повязки на свежие переломы ключиц и предплечий. Но боевой дух, ярость и те навыки маневрирования, что давала эта игра, стоили стократно больше, чем любой негатив от травм. Это была кузница настоящих бойцов.

— Жаль, но я не смогу составить компанию и посмотреть на игру, Ваше Величество, — виновато склонил я голову перед спешивающимся Петром.

Царь понятливо кивнул. Он знал мою беду.

Чем ближе подходил срок родов, тем больше тяжелых проблем со здоровьем возникало у моей Аннушки. Теперь моя жена лежала в опочивальне, практически не вставая. Ее на постоянной основе, сменяя друг друга, обхаживали лучшие выписанные мной лекари и самые опытные повитухи.

Беременность протекала мучительно тяжело. И я знал абсолютно точно: если бы не мои знания из будущего, если бы не мой параноидальный, жесточайший контроль за гигиеной и предписаниями медиков, то случился бы выкидыш. А в этом жестоком, дремучем времени подобное осложнение почти со стопроцентной вероятностью становилось причиной мучительного летального исхода для женщины от потери крови или сепсиса.

Нет. Мне моя жена нужна здоровой. Да хоть какой, лишь бы живой!

Попрощавшись с государем и свитой, я поравнялся со своей личной охраной, скучающей у ворот, и тотчас рванул с места в карьер, направляясь в свою усадьбу. Дело клонилось к вечеру. Нужно было обязательно побыть с семьей, подержать жену за бледную руку, успокоить, а потом немного понянчиться и побаловаться с подрастающими сыновьями.

Ведь завтра у меня будет новое, не менее важное испытание. Вернее, испытание это будет для первого, промежуточного выпуска основанной мной школы, но нервничал я не меньше учеников. Завтра я, как строгий председатель экзаменационной комиссии, буду лично принимать у них итоговые экзамены по точным наукам.

А впереди у нас, по моему плану, открытие средней ступени школы, которая будет включать еще три года углубленного обучения для самых толковых. А потом, как я смело рассчитывал, на базе этой школы мы заложим первый настоящий Университет, где в России наконец-то появится свое, отечественное светское высшее образование.

Да, новая, сильная Россия не сразу строится. Приходится ломать дрова, хитрить, проливать пот и кровь. Но главное, чтобы этот запущенный мной маховик прогресса уже никогда не останавливался.

Албазин.

16 мая 1684 года.

Пушки со струг стреляли неустанно. Облака дыма уже стали напоминать предрассветную дымку, не желая покидать водную гладь. Продолжали стрелять и штуцерники. Уже не один десяток китайцев отправились в Преисподнюю. Будут знать, как на русских нападать. Теперь и здесь Россия в силу вошла.

Тем временем конная лава под командованием Матвея Горнова подошла к крепости с суши. Горнов, бывший стрелецкий полковник, помилованный бунтовщик, жаждал крови и славы, чтобы смыть с себя старые грехи.

У стен Айгуня царила паника. Китайские крестьяне, работавшие в поле, и часть гарнизона, не успевшая укрыться, метались перед закрывающимися воротами. Комендант крепости, спасая город, приказал запереть створки, бросив своих людей на произвол судьбы.

— Отсекай их! — заревел Горнов, выхватывая саблю. — К воротам не пускать! Всех, кто не в крепости — в полон!

Рейтары, гикая, развернулись веером, отрезая беглецов от спасительных стен. Китайцы, видя, что путь отрезан, бросали мотыги и копья, падая на колени.

Со стен Айгуня наконец ответили. Взметнулись облака сернистого дыма, грохнул нестройный залп фитильных ружей и луков. Но пули и стрелы, потеряв силу, бессильно шлепались в пыль, не долетая до русских всадников добрую сотню шагов.

— Не достанут! — захохотал Горнов, гарцуя на коне. — Коротки руки у Богдыхана! Вяжи пленных, ребята, да поторапливайся!

Это был не бой — это была демонстрация. Показательная порка, после которой расклад сил на Амуре изменился навсегда.

Рейд закончился так же стремительно, как и начался. Русские не стали штурмовать стены, хотя, казалось, еще немного нажать — и ворота Айгуня падут. Но приказ был иным. Сотни Горнова, связав пленных арканами, организованно отходили к берегу, прикрываемые с реки пушками стругов.

Китайцы со стен больше не стреляли. Они замерли, парализованные не столько страхом, сколько непониманием. Их лучники, славившиеся меткостью, и пушкари, гордившиеся своим ремеслом, оказались бесполезны. Враг стоял там, где его нельзя было достать, и убивал их с пугающей методичностью. Это было не похоже на «варваров-лоча», с которыми они воевали раньше. Это была война машин и математики.