Парторг 5 (СИ) - Шерр Михаил - Страница 34

— Вас, Георгий Васильевич, германский абвер совершенно не хочет забывать и вычёркивать из списка своих главных врагов. Вы для них, наверное, остаётесь целью номер один в Сталинграде.

Кошевой медленно встал со стула, выпрямился и вытянулся по безупречной стойке «Смирно». И спросил уже официальным, уставным тоном:

— Разрешите идти, товарищ старший лейтенант?

Я в совершенно растрепанных, смешанных чувствах молча посмотрел на него несколько секунд и ответил:

— Да, идите, товарищ старший лейтенант. И спасибо за откровенность.

Перед тем как окончательно отправляться на военный аэродром в Гумраке, я переоделся. Мой добрый ангел-хранитель, тётя Маша, заботливо привела в полный порядок мой уже заметно потрепанный китель.

Я тщательно проверил правильность расположения на кителе орденских планок, Золотой Звезды Героя и нагрудного знака «Гвардия». Покрутившись некоторое время перед большим зеркалом и критически оценив свой внешний вид, я остался в целом вполне доволен результатом.

И вот ровно в двадцать два часа тридцать минут наш автомобиль плавно подъехал к хорошо знакомому мне зданию городского отдела народного образования.

На широком крыльце здания гороно стояли двое людей, терпеливо ожидавших нашего приезда. Григорий Андреевич Курочкин в своём обычном скромном костюме, а рядом с ним Маша, одетая по-дорожному. На ней была изящная светлая шляпка, очень хорошо гармонирующая с элегантным плащом и добротными туфлями на невысоком удобном каблуке. В руках у неё была средних размеров дорожная сумка.

— Здравствуйте, товарищ Хабаров, — как-то уж чрезмерно добродушно и радушно поздоровался со мной Курочкин. Он сделал широкий, театральный жест рукой в сторону Маши. — Вот наш официальный представитель в Наркомате просвещения.

«Представитель» городского отдела народного образования несколько смущённо улыбнулась мне и совсем тихо, застенчиво произнесла:

— Добрый вечер, Георгий Васильевич.

Глава 13

Тем, что «представителем» гороно, которому следует завтра с утра срочно представить в Наркомат просвещения какие-то списки для аттестации будущих учителей начальных классов, оказалась Маша, я, честно скажу, нисколько не расстроился и не удивился. В конце концов, дело надо делать в любом случае, и почему, собственно, документы в Москву не может она отвезти? Девушка уже взрослая, самостоятельная, и наверняка с таким ответственным поручением справится без особых затруднений.

Я, как воспитанный молодой человек, помог Маше устроиться поудобнее на заднем сиденье нашей «эмки». Кошевой в это время аккуратно уложил в багажник её дорожную сумку с важными документами, и мы не спеша, размеренно поехали в сторону Гумрака.

Машина плавно тронулась с места, и я краем глаза заметил, как моя юная спутница счастливо, почти по-детски, улыбнулась. Видимо, перспектива поездки в столицу её радовала.

Какое-то время мы ехали в полном молчании, лишь шум мотора да редкие окрики встречных военных нарушали ночную тишину. Потом Маша, словно решившись, негромко спросила:

— Георгий Васильевич, а вы бывали в Москве раньше?

Я немного задумался, вспоминая.

— Два раза. Первый раз в начале сорок второго года лежал в столичном госпитале после ранения, и второй раз уже совсем недавно, когда сюда, в Сталинград, приехал работать. Вызывали однажды по служебным делам.

Сергей Михайлович в Москве не просто бывал когда-то, а много лет жил в ней, работал, учился в институте, и его жизненный путь в том, допопаданческом времени, закончился именно там, в столице. Но это я, конечно же, Маше никогда не расскажу, да и нынешняя военная Москва совсем не похожа на ту, мирную, 21 века, которую помнил Сергей Михайлович.

— А я ни разу не была, — в голосе Маши послышались грустные нотки. — Папа обещал, что мы обязательно поедем вместе, когда я закончу учиться. Вот учиться я закончила, и в Москву действительно еду, только…

Машин голос внезапно дрогнул и оборвался.

— Только без папы, — едва слышно закончила она.

Девушка торопливо закусила губу, пытаясь сдержать подступившие слёзы, и быстро отвернулась к окну, чтобы я не заметил её расстроенного лица. Я физически ощутил всем своим существом, как ей сейчас стало горько и тяжело при невольном воспоминании о погибшем отце, который так и не успел выполнить своё обещание.

Дальше до аэродрома мы ехали молча, погруженные каждый в свои невеселые мысли. Я старался не нарушать это молчание, понимая, что Маше сейчас нужно время, чтобы совладать со своими чувствами.

В Гумраке, непосредственно перед посадкой на самолет, у трапа нас встретили два офицера: майор и капитан. Оба были в армейской полевой форме, со всеми знаками различия и при оружии. Позади них, на некотором отдалении, стояли два автоматчика с оружием наготове, внимательно наблюдающие за всем происходящим.

Когда мы вышли из машины, майор, высокий сухощавый мужчина лет сорока, быстро подошел к нам решительным военным шагом и официально представился:

— Майор Ивановцов, представитель Наркомата обороны.

Он тут же, без малейшей задержки, достал свою красную книжицу удостоверения. На мгновение задержал её в полуоткрытом положении, давая мне возможность разглядеть надпись на обложке: «НКО Главное управление контрразведки 'СМЕРШ», затем полностью развернул документ и приблизил ко мне так, чтобы я мог без труда прочитать все данные.

«Майор Ивановцов Василий Макарович», успеваю я прочитать фамилию, имя и отчество, прежде чем красная книжица стремительно закрывается профессиональным отработанным жестом и моментально убирается обратно в карман.

— Предъявите, товарищи, ваши документы для проверки, — совершенно бесстрастным, лишенным каких-либо эмоций голосом попросил майор, протягивая руку.

Я первым достал своё удостоверение и передал ему.

— Хабаров Георгий Васильевич, — негромко, но отчетливо произнес майор, внимательно изучая документ, затем поднял на меня взгляд, словно сверяя фотографию с оригиналом, и вернул мне удостоверение.

Затем свои документы по очереди предъявляют Кошевой и Маша. Кошевой, как я заметил, предъявляет только своё обычное служебное удостоверение, а не тот секретный приказ, подписанный самим Берией, который, я знал точно, лежал у него в кармане.

Закончив тщательную проверку всех наших документов и что-то пометив в своём блокноте, майор наконец сделал приглашающий жест в сторону трапа самолета:

— Проходите на борт, товарищи. Рейс вылетает точно по расписанию.

Двигатели самолета Ли-2 сразу же угрожающе взревели, едва только мы поднялись по трапу и расположились в тесноватых креслах небольшого пассажирского салона. Кроме нас троих, в Москву на этом рейсе летят еще двое молчаливых, хмурых товарищей в штатском, которые даже не поздоровались с нами при посадке.

Пять долгих часов полета до Москвы пролетели так незаметно и быстро, что я даже этого толком и не заметил. Мы с Машей всё это время непрерывно разговаривали, обсуждая самые разные темы. Получилось так, что говорили обо всем понемногу: о жизни, о войне, о надеждах на будущее.

Маша охотно и подробно рассказала мне о своем довоенном детстве в мирном Сталинграде, о счастливых школьных годах, о чувстве почти абсолютного, безоблачного счастья, которое она постоянно испытывала до рокового момента начала войны. А потом рассказала и об ужасах, которые ей пришлось увидеть своими глазами за эти два страшных военных года.

Учительский техникум, в котором она училась на педагога начальных классов, из Сталинграда успели эвакуировать заблаговременно, еще до начала ожесточенных боев в городе. На железнодорожном вокзале, когда она в спешке уезжала из родного города вместе с другими учащимися, Маша в последний раз увидела своего любимого отца. Он уже успел вступить в ряды народного ополчения и пришел её проводить в военной форме.

Когда их, педагогов начальных классов, ускоренно выпускали из эвакуированного техникума с сокращенным курсом обучения, Маша уже точно знала страшную правду о том, что отец погиб при обороне города, и без малейших колебаний сразу же вернулась в разрушенный, полумертвый Сталинград к своей маме. Мать всю долгую битву оставалась в осажденном городе, в Кировском районе.