Парторг 5 (СИ) - Шерр Михаил - Страница 40

На Ходынку мы вернулись примерно без чего-то десять. Всю дорогу Маша молчала, только периодически сжимала мне руку. В этом рукопожатии я чувствовал её благодарность за события сегодняшнего дня.

На аэродроме сразу же бросилась в глаза какая-то немного нервная и напряжённая обстановка. Абсолютно все передвигались быстрее и как-то собраннее, особенно зенитчики, которых здесь было очень много. Мы сразу же направились в общежитие, где перед полётом должен был отдыхать экипаж нашего самолёта.

Пилоты спокойно спали, а бортмеханик читал какую-то толстую книгу. У меня сразу же отлегло от сердца. До этого момента была мысль, а вдруг что-то изменилось и время вылета перенесли на более раннее.

Но бортмеханик меня успокоил:

— Не волнуйтесь, товарищ старший лейтенант. Железяки, которые мы таскаем, уже загружены, а время вылета действительно перенесли. Только на более поздний час. Ориентировочно час ночи, а может быть, и позже.

И тут меня пронзило самым настоящим током. Как я мог забыть! Сегодня же пятое августа, в полночь будет первый с начала войны салют в честь освобождения Орла и Белгорода!

Я тут же посмотрел на часы. Ровно двадцать два. Через полтора часа по радио Юрий Левитан зачитает приказ Верховного Главнокомандующего Маршала Советского Союза товарища И. В. Сталина о первом салюте в честь освобождения Орла и Белгорода. Сергей Михайлович читал когда-то текст этого приказа и слышал его запись. И в моей голове сразу же зазвучали чеканные строки, произнесённые Левитаном.

«Сегодня, 5 августа, в 24 часа столица нашей Родины, Москва, будет салютовать нашим доблестным войскам, освободившим Орёл и Белгород, двенадцатью артиллерийскими залпами из 120 орудий».

Полтора часа я не находил себе места, чуть ли не каждые пять минут украдкой поглядывая на часы. Медленно текущее время скрасил поздний ужин, организованный проснувшимися лётчиками.

У них в загашнике тоже была американская тушёнка. Они принесли из столовой положенное им и нам с Кошевым сливочное масло и сахар. В нем необходимости на самом деле не было, но не забрать такую ценность в нынешнее военное время просто грех.

А так как наши сухари были из первоклассного сталинградского пшеничного хлеба, то импровизированный ужин получился на славу.

В двадцать три двадцать девять я кивнул на висевший на стене репродуктор, громкость которого была поставлена на минимум, и попросил бортмеханика:

— Старшина, включи громкость.

На меня все странно посмотрели, но бортмеханик молча встал и прибавил громкость.

Сделал это он очень вовремя. Из репродуктора тут же раздался голос Левитана, который начал зачитывать приказ Сталина о первом салюте за время войны.

Я стоял возле самого репродуктора и не видел, что происходит за моей спиной, и когда сзади грянуло громовое «Ура!», то даже от неожиданности пригнул голову.

Оказывается, в комнату, где мы пировали, успела подойти куча народа. Лётчиков, отдыхающих перед предстоящими ночными полётами, было несколько десятков, и почти все они почему-то пришли к нам.

Тут же начались телефонные звонки. Отцы-командиры распорядились всем экипажам занять свои места в самолётах и быть в любую минуту готовыми к вылету, так как почти все собравшиеся у нас были из экипажей, которым наступающей ночью предстояло куда-нибудь лететь.

Машину сумку Кошевой предусмотрительно уже забрал, и мы решили, что нам тоже пора двигаться в направлении нашего воздушного лайнера.

Новость о предстоящем салюте уже разнеслась, и аэродром мгновенно ожил. Все, кто был свободен от несения службы: лётчики, механики, техники, связисты, зенитчики, врачи и медсёстры из санчасти, такие же прикомандированные, как мы, в едином порыве вышли на улицу, как на праздник. Я видел лица: возбуждённые, счастливые, радостные и недоверчивые, на которых читался вопрос: неужели это правда? Два года не было праздников. Два года Москва жила в затемнении, под угрозой налётов, с пайками и карточками. А теперь салют.

Без нескольких минут двенадцать наступила тишина. Все напряжённо ждали наступления полуночи. Я ждал вместе со всеми. Сердце бешено колотилось, хотя, конечно, это, наверное, глупо, не в бой же идти.

Маша, похоже, так переволновалась, что силы начали покидать её, и она положила голову мне на плечо, доверчиво прижавшись ко мне всем своим телом.

Ровно в полночь грянул первый залп.

Двенадцать зенитных батарей размещенных по всей Москве, ударили разом, небо над Москвой вспыхнуло заревом. Батареи размещены так, что салют перекрывает всё столичное небо и наверняка виден в каждой её точке и наверняка и в ближнем Подмосковье.

Огненные отблески заплясали на крыльях истребителей, на обшивке самолётов и на жестяных крышах ангаров. А дальше, за границей аэродрома, над самой Москвой, там полыхало ещё ярче. Десятки, сотни вспышек по всему городу. Вся столица палила в августовскую ночь.

Вокруг меня люди замерли на мгновение, просто стояли и смотрели, задрав головы. А потом кто-то заорал:

— Ура!

И все подхватили, разом, в один голос:

— Ура! Ура! Ура-а-а!

Я кричал вместе с ними. Орал во всё горло, не стесняясь. Девчонки-связистки визжали, обнимались, плакали от счастья.

Второй залп прокатился мощнее первого. Третий. Четвёртый.

Я сбился со счёта, но не важно было, сколько их. Просто стоял и слушал, как гремит Москва. Как гремит победа. Грохот катился волнами от позиций зенитчиков, дающих салют, отражался от московских зданий и бился о землю. Казалось, что весь мир салютует.

Где-то на пятом или шестом залпе кто-то запел «Священную войну». Подхватили сразу десятки голосов, потом все.

«Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой…»

Я пел вместе со всеми, хотя горло сдавило так, что слова выходили с трудом. Эта песня была про нас: про тех, кто отступал от границы до Москвы, кто держался в окружениях, кто поднимался в безнадёжные контратаки и побеждал в них. Про всех, кто прошёл эти два года и дожил до этой ночи. И про тех, кто не дожил.

Небо полыхало не переставая. Оранжевое, огненное, живое. Я видел, как осветились купола церквей вдалеке, крыши домов, даже показалось, а может быть, и на самом деле, шпиль какой-то башни над Москвой. Видел лица вокруг: счастливые, мокрые от слёз, измученные двумя годами войны, но сейчас живые.

Маша стояла рядом, прижав сжатые кулаки к лицу, но после каждого залпа её руки взмывали вверх, как свечки, и она радостно кричала «Ура!»

Кошевой стоял молча с окаменевшим лицом и крепко сжатыми губами, превратившимися в тонкую ниточку.

Залпы шли один за другим. Я перестал их считать и просто слушал. Слушал, как Москва радуется. Как радуемся мы.

Финальный залп, двенадцатый, как объявляли, показался мощнее всех. Земля заходила ходуном, стёкла в окнах аэродромных строений зазвенели, и показалось, что даже задрожали самолёты. Небо вспыхнуло так ярко, что на мгновение стало светло, как днём.

А потом наступила тишина. Странная, почти звенящая. В ушах гудело, в воздухе висел запах пороха: резкий, едкий, но сейчас приятный. Я стоял на лётном поле и не мог отвести глаз от неба.

Мы победили. Ещё не в войне, до её конца было ещё далеко, год и почти ровно девять месяцев. Но мы перемогли что-то главное. Немцы больше не наступают. Они бегут.

Вокруг меня люди медленно приходили в себя. Кто-то смеялся. Кто-то плакал открыто, не скрываясь. И почти все разговаривали: громко, возбуждённо, часто перебивая друг друга. Никто, наверное, не думал о том, что через несколько часов подъём, вылеты, работа, а для кого-то возможно и смерть в каком-нибудь воздушном бою. Никто не думал о войне, которая продолжается.

Маша опять молча и доверчиво прижалась ко мне, а я стоял и смотрел на Москву. Огней почти не было видно из-за затемнения, только кое-где слабые точки. Но я знал, что там сейчас творится то же самое. Люди на улицах, песни, слёзы и объятия. Вся Москва не спит этой ночью.

Над головой звёзды: ясные, яркие, августовские. Ни одного самолёта в небе. Тишина. Почти мир.