Парторг 6 (СИ) - Шерр Михаил - Страница 14

Пока я работал на панельном заводе, мой верный помощник Михаил по моему поручению купил на рынке свежее мясо и овощей. И Маша со своей мамой к моменту моего возвращения были уже заняты сервировкой праздничного стола. В доме вкусно пахло домашней стряпнёй, и этот запах показался мне райским после заводской гари и пыли. Особенно ни с чем не сравнимый запах самолепных пельменей с фаршем из трех видов мяса.

Они решили повторить меню нашего свадебного ужина с небольшим, но важным дополнением: тарелочкой тонко нарезанного ароматного сала, которое нам в подарок привёз Андрей. Он со своей дамой сердца Женей Светловой должны были подойти немного позже. У них, по-моему, всё очень серьёзно. По крайней мере у моего товарища точно: он даже, мне кажется, перестаёт дышать при одном упоминании имени своей «королевы», как он её называл.

Андрей фактически за меня сейчас тянул всю рутинную работу отдела и двое последних суток сидел до полуночи, готовясь к визиту к нам. И это помимо работы на опытной.

В нашем доме была роскошь по нынешним временам: настоящая ванная комната со всеми положенными атрибутами и горячая вода в любое время. Машин покойный отец был редкостным умельцем, мастером на все руки, и титан для нагрева воды сделал собственными руками. Где он умудрился найти подходящий листовой металл в нужном количестве, оставалось огромной загадкой, но факт есть факт: в доме была горячая вода.

Титан казался огромным, почти на сто пятьдесят литров. Этого сейчас нам хватало с избытком. Пока я раздевался в прихожей, Маша уже быстро начала набирать мне горячую ванну. Пены для ванны ещё и в помине не существовало, но было хорошее туалетное мыло, и из него без особого труда, при определенном навыке, можно было её получить.

Маша стала помогать мне принять ванну, и я неожиданно осознал, что так устал за эти недели, что еле держусь на ногах. Хотя правильнее сказать: на одной ноге. Я хотел было начать мыться самостоятельно, но она мягко, но настойчиво взяла у меня из рук мыло:

— Нет, ты просто сиди или лежи в ванне и наслаждайся горячей водой, — сказала она ласково. — Я всё сделаю сама. Не спорь.

Честно говоря, мне это было очень непривычно и даже как-то неловко. В прошедшей до попадания жизни Георгия Хабарова опыта близких отношений с противоположным полом не было вообще, тем более таких, когда вы действительно становитесь двумя половинами одного целого. Сергей Михайлович, чью память я унаследовал, женился по любви, но и у него в отношениях с женой не было такой доверительности и близости, которые уже сложились у нас с Машей за эти короткие недели.

Поэтому я послушно погрузился в горячую воду и закрыл глаза, испытывая блаженство от нежных Машиных рук, когда она начала осторожно мыть моё измученное работой тело.

— Гошенька, мой родной, — прошептала она с болью в голосе, — как же ты за эти дни похудел. Одни рёбра торчат.

Не знаю почему, но у меня вдруг резко заболели места моих старых фронтовых ранений. И больше всего не культя ноги, к которой я уже привык, а след от немецкого осколка, когда-то распоровшего справа боковую поверхность грудной клетки и зацепившего ещё и плечо. Внешне эти шрамы выглядели довольно страшно, грубые рубцы тянулись уродливыми красноватыми полосами по коже. Но мне тогда крупно повезло. Осколок ювелирно прошёлся по моим мышцам, почти их не повредив, и самое главное, не вскрыл мне грудную клетку.

Крови тогда было много, и бинтов на меня извели преизрядное количество, санинструкторы только головами качали. А вот зажило всё удивительно быстро. Я даже отлежался в дивизионном медсанбате всего за несколько дней. Единственное, что было неприятно: остались почему-то уродливые рубцы, которые так и не разгладились.

Вот они у меня сейчас резко и заболели, просто загорелись огнём и начали пульсировать, словно сердце билось прямо там, под кожей. Маша каким-то образом это почувствовала и осторожно накрыла своей тёплой ладонью пульсацию на моей груди. Я тут же прижал её своей раненой рукой. Огонь сразу начал затухать, и в один миг прекратилась мучительная пульсация. Словно её прикосновение обладало целительной силой.

Позже я сидел за накрытым столом и наслаждался семейным теплом и уютом, великолепно приготовленным ужином и неспешным общением со своей пока ещё немногочисленной семьёй. Разговор шёл ни о чём серьёзном, о мелочах повседневной жизни, и мне совсем не хотелось его направлять в какое-то деловое русло. Как это оказывается здорово, когда ты можешь хотя бы на несколько часов отпустить все свои заботы и просто быть счастливым.

Глава 6

Маша, наверное, так устала за этот длинный день, что заснула мгновенно, стоило ей только коснуться головой подушки. Я слышал, как её дыхание быстро стало ровным и глубоким. Она даже не пошевелилась, когда я осторожно поправил одеяло, сползшее с её плеча. Лицо её во сне разгладилось, исчезло выражение озабоченности, которое стало появляться в последнее время.

А мне почему-то не спалось. Я лежал в темноте, глядя в потолок, покрытый трещинами, образовавшимися во время боев от близких разрывов, и прислушивался к тишине разрушенного города за окном. Тишина была обманчивой. Где-то вдалеке глухо стучал молот ночной смены, работавшей при свете прожекторов. Изредка доносился скрежет металла, чьи-то возгласы, гудок маневрового паровоза на дальних путях. Город не спал. Город восстанавливался, залечивал раны, нанесённые войной.

За окном светила луна, и её бледный свет падал на пол косым прямоугольником. Я смотрел на этот лунный квадрат и думал о том, сколько людей погибло на этих улицах, в этих домах. Сколько судеб было искалечено, сколько семей разрушено.

Когда мы пошли немного проводить Андрея с Женей, у меня в голове начало что-то всплывать. Сначала это были неясные образы, обрывки фраз, но постепенно они становились всё отчётливее. Я понял, что сегодня восстановлю в памяти нечто важное, имеющее прямое отношение к обращению Чуянова. И действительно, стоило мне в ночной тиши, слегка напрячь извилины, как давний случай всплыл во всех подробностях.

Точно дату не помню, но это было через несколько дней после моего возвращения из Москвы. Стоял погожий летний день, один из тех августовских дней, когда солнце пригревает по-летнему, а по ночам вдруг становится почти холодно. Небо было высоким, ярко-синим, без единого облачка. В такие дни особенно остро ощущался контраст между красотой природы и уродством того, что война сделала с городом.

Я шёл к дому Павлова и случайно услышал беседу женщин, работавших на его восстановлении. Их было пятеро или шестеро. Они расчищали завалы возле северной стены, складывая годные кирпичи в аккуратные штабеля. Битый кирпич сгребали в тачки и отвозили в сторону, где его потом дробили на щебень. Работа была тяжёлой, монотонной, и женщины время от времени останавливались передохнуть, вытирая пот со лба грязными платками.

Руки у них были стёрты до мозолей, ногти обломаны, лица обветрены и загорелы. Но они работали упорно, без жалоб, понимая, что каждый очищенный от завалов метр приближает возвращение к нормальной жизни.

Как раз накануне в газете вышла заметка о награждении лётчиков, и одна из работниц, немолодая женщина лет пятидесяти в выцветшем платке, повязанном по-деревенски, отложив лопату, с горечью заметила:

— Вот почему такая несправедливость? Лётчики, конечно, герои. Это же как страшно просто летать на этих самолётах, да ещё над немцами. Но разве наши, кто в этом доме был, не герои?

Она окинула взглядом восстанавливающийся дом Павлова, где уже не было пустых глазниц окон, но еще кое-где были выщербленными стенами.

— Я как вспомню этот ужас… Мы сидели в подвале, умирали мысленно чуть ли не каждый день по несколько раз. А они? Вы, бабоньки, не представляете, как они тут бились, как нас спасали. Я их командиров, Афанасьева и Павлова, никогда не забуду. До самой смерти буду за них молиться.

Я затаился за углом развалин, чтобы не выдать своего присутствия. Понимал, что женщина может замкнуться и замолчать, если заметит меня. Я ведь для них, так или иначе, начальник и большой человек. При мне они будут говорить иначе, осторожнее, а то и вовсе промолчат.