Парторг 6 (СИ) - Шерр Михаил - Страница 36

Мы прошли мимо машинного зала, заглянули в котельную, осмотрели угольный склад и мазутохранилище. Везде кипела работа, везде чувствовалось напряжение, связанное с восстановительными работами.

Он подробно рассказал мне о положении дел на станции, о том, какое оборудование удалось восстановить, а какое требует замены, о нехватке специалистов и запчастей, о трудностях с топливом. И в самом конце, когда мы вернулись в его кабинет, небольшую комнату с окнами, выходящими на котельную, он добавил:

— Я, товарищ Хабаров, считаю, что сейчас самый подходящий момент для реконструкции станции с её радикальной модернизацией. Городу очень скоро потребуются дополнительные электрические мощности, а у нас совершенно нет резервов. Мы работаем на пределе возможностей.

На столе перед ним лежали чертежи и технические справочники, стопки отчётов и докладных записок. На стене висела большая схема станции с пометками красным и синим карандашом. В углу стоял несгораемый шкаф, на подоконнике примостился чайник с облупившейся эмалью.

«На ловца и зверь бежит», — с удовлетворением подумал я, усаживаясь на предложенный стул. Стул был жёсткий, канцелярский, со спинкой, обитой потертым дерматином. Карпухин сел напротив, по другую сторону стола, и выжидающе посмотрел на меня.

— Это, Пётр Иванович, общие слова, — сказал я, внимательно глядя на него. — Любой руководитель скажет вам, что нужна модернизация. Любой инженер подтвердит, что новое оборудование лучше старого. Но я хочу понять суть вашего предложения. Объясните мне подробно, на пальцах, что именно вы имеете в виду.

Карпухин кивнул, словно ждал этого вопроса, и пододвинул ко мне один из чертежей. Это была принципиальная схема электростанции с многочисленными пометками и расчетами на полях.

— Всё очень просто, Георгий Васильевич, — начал он, водя пальцем по схеме. — Мы восстанавливаем повреждённое оборудование, и оно, сами понимаете, неизбежно будет работать хуже, чем до войны. Ему и так почти пятнадцать лет, оно проектировалось и строилось ещё в конце двадцатых годов по тогдашним нормам и стандартам. А тут ещё и повреждения во время обстрелов. Котлы латаны-перелатаны, на некоторых живого места нет. Турбины требуют постоянного внимания, вибрируют, нагреваются. Мы их чиним, но это борьба с неизбежным.

Он говорил увлечённо, и я видел, что эта тема для него не просто служебная обязанность, а нечто большее. Возможно, дело всей его жизни.

— Вопрос замены этого оборудования — это лишь вопрос времени, — продолжил он. — Через год, два, может, три нам все равно придется менять и котлы, и турбины. Так почему бы не сделать это сейчас, в рамках реконструкции, пока все равно приходится все разбирать и собирать?

— Тут не поспоришь, — согласился я, рассматривая схему. Логика его рассуждений была безупречной. Действительно, если оборудование все равно придется менять, зачем тратить силы и средства на восстановление того, что морально устарело?

— Я лично считаю, что нужно не просто заменить оборудование, а поставить более совершенное с технической точки зрения, — продолжил Карпухин, оживившись еще больше. Его глаза заблестели, и он подался вперед, словно хотел убедить меня силой своей убежденности. — Не латать дыры, а сделать качественный рывок вперед. Использовать последние достижения науки и техники. Построить станцию будущего.

— Ну, тут я не думаю, что кто-то с вами спорит, — заметил я. — Все хотят чего-то нового и современного. Вопрос в том, что конкретно вы предлагаете.

— Вы правы, Георгий Васильевич, никто мне не возражает, все согласны, что надо, — Карпухин откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. — Вопрос в том, какое оборудование устанавливать. И вот тут начинаются разногласия.

Он многозначительно посмотрел на меня, и я понял, что он подводит меня к чему-то важному. К тому, ради чего, собственно, и затеял этот разговор.

— Пётр Иванович, не тяните, давайте конкретно, по существу, — попросил я, взглянув на часы. — Поймите меня правильно, времени в обрез. Мне за два дня нужно объехать весь Сталинград и хоть как-то вникнуть в сотни проблем. Энергетика — это важно, но есть ещё жильё, транспорт, связь, водоснабжение, продовольствие, школы и прочее. Всё требует внимания, всё горит.

Я видел, что Карпухин настроен на долгую обстоятельную беседу, что ему хочется изложить свои идеи во всех подробностях, но сейчас у меня на это совершенно не было времени. Нужно было выслушать суть и принять решение.

— Хорошо, Георгий Васильевич, тогда вкратце изложу свои мысли, — он выпрямился на стуле и заговорил чётко, почти по-военному, словно докладывал командиру. — Наша ГРЭС может работать на угле или, как сейчас, на мазуте. Это традиционные виды топлива, проверенные временем. Уголь дёшев и доступен, мазут удобен в обращении и обладает высокой теплотворной способностью.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

— Но я считаю, что будущее за газовыми турбинами.

Вот оно. Вот к чему он вел весь разговор. Я приподнял бровь, приглашая его продолжить.

— Мои оппоненты называют меня фантазёром и задают резонный вопрос, — Карпухин чуть усмехнулся, и в его голосе послышалась горечь человека, которого не понимают. — Они говорят: назови марку газовой промышленной турбины и завод, неважно, советский или зарубежный, где она выпускается. И я вынужден признать: не спорю, этого ещё нигде в мире нет. Промышленных газовых турбин пока не существует.

Я хотел задать уточняющий вопрос о том, как же можно планировать производство несуществующего оборудования, но Карпухин жестом поднятого указательного пальца остановил меня. Жест был уверенный, почти властный, жест человека, привыкшего командовать.

— Позвольте, я закончу мысль, — попросил он. — Надо быть реалистом и ходить по земле, говорят мне. Не витать в облаках, а решать насущные проблемы насущными средствами. Но я как раз трезво оцениваю ситуацию, трезвее многих моих критиков.

Он встал и подошёл к окну, за которым виднелись дымящие трубы станции. Постоял несколько секунд, глядя на них, потом повернулся ко мне.

— В практическую плоскость этот вопрос встанет года через два, а то и три, — продолжил он. — Сейчас нам надо восстановить то, что есть, обеспечить город минимально необходимым электричеством. На это уйдёт время. Потом надо будет проектировать расширение, согласовывать, получать финансирование. Пока суд да дело, пройдут все пять лет. А за пять лет можно и нужно разработать такую турбину и запустить её в производство.

— Как обстоит дело сейчас? — спросил я. — С разработками, я имею в виду.

Карпухин посмотрел на меня взглядом, который сразу же напомнил мне недавно сданные экзамены. Так преподаватель смотрит на студента, проверяя, понял ли тот материал.

— Честно говоря, не знаю, — признался я. — О такой технике не имею никакого представления. Я по образованию строитель, и тонкости энергетики мне не знакомы.

— Объясняю, — Карпухин всё-таки оседлал своего, по-видимому любимого, конька, и в его голосе появились нотки вдохновения. Было видно, что эта тема занимает его давно и глубоко, что он много думал над ней и рад возможности поделиться своими мыслями.

Он вернулся к столу и достал из ящика потрепанную общую тетрадь в коленкоровом переплете. Страницы были исписаны мелким убористым почерком, испещрены схемами и формулами.

— Газовые турбины — это совершенно новый вид техники, — начал он, раскрывая тетрадь. — Принцип их действия основан на сжигании топлива непосредственно в потоке рабочего тела, то есть воздуха. Горячие газы вращают турбину, которая приводит в действие генератор. Всё просто и элегантно: никаких котлов, никакого пара.

Он показал мне схему, нарисованную от руки, но очень аккуратно и понятно.

— Реальные работающие образцы пока существуют только в авиации. В Германии этим занимался Ганс фон Охайн, талантливый инженер и учёный. Перед войной, если не ошибаюсь, в 1937 или 1938 году, он создал первый рабочий турбореактивный двигатель HeS 1. Это был прорыв, настоящая революция в авиации.