Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения - Карп Сергей - Страница 10

Эпидемии во второй половине столетия обходили Париж стороной. Так, гнилостная лихорадка, опустошившая северо-запад королевства в 1779–1782 годах, почти не затронула столицу. Мерсье писал в основном о пагубных последствиях простудных заболеваний, распространявшихся в Париже всякий раз после очередного похолодания. Реестры похоронных обрядов свидетельствуют, что максимальное количество смертей приходилось на период с января по май, причем большинство умерших были все-таки людьми преклонного возраста.

Много человеческих жизней продолжала уносить оспа. Ее жертвами становились в первую очередь дети, и каждый десятый из заболевших неизбежно умирал. Первая прививка от оспы во Франции была сделана четырехлетнему ребенку 1 апреля 1754 г. в Париже по инициативе Жака Тюрго, в ту пору — скромного докладчика судебной палаты. 14 мая того же года молодой шевалье де Шатлю, в будущем — участник Войны за независимость США, друг Вашингтона, Вольтера и энциклопедистов, добровольно прошел оспопрививание. Герцог Орлеанский, познакомившись с докладом Шарля Мари де Ла Кондамина о пользе этой процедуры, пригласил из Женевы знаменитого врача Теодора Троншена, и 12 марта 1756 г. тот сделал прививку двум его сыновьям и дочери. А вот Людовик XV не пожелал прививаться и в мае 1774 г. умер именно от оспы. Несмотря на личный пример отдельных представителей элиты, усилия врачей и поддержку прессы, оспопрививание во второй половине века еще не стало нормой: оно обходилось недешево, а кроме того, люди опасались неудачного исхода — создания нового очага опаснейшего заболевания.

Здоровью парижан угрожали также миазмы старых городских кварталов, поскольку узкие кривые улицы препятствовали нормальной циркуляции воздуха. Врач Менюре де Шамбо, один из авторов «Энциклопедии», с тревогой писал в своих «Опытах медико-топографической истории Парижа» (1786), что над грязным и плохо проветриваемым центром города постоянно висит туман испарений от нечистот, и эти миазмы усиливают предрасположенность к цинге, которой часто страдают парижане. Распространялась новая болезнь — туберкулез. Она имела социальные корни, но затрагивала и представителей имущих классов.

В 1780-х годах стали появляться сочинения, критиковавшие ужасное положение парижских больниц, где царили крайняя теснота и антисанитария, а процент смертности был очень высок. Множество женщин умирали там при родах, а выжившие младенцы почти поголовно отправлялись в Сиротский дом, ведь парижанки редко производили на свет детей в стенах больниц: туда попадали главным образом «обманутые девушки» из провинции, нищенки и бездомные. Мерсье с возмущением описывал больницу Отель-Дьё: «Дом Божий! И смеют его так называть! Страдания, которые испытывает человек, попавший туда, усиливаются презрением к нему. Там имеются врач и хирург — это правда; лекарства ничего не стоят, — знаю! — но больного кладут рядом с умирающим и с трупом; зрелище смерти тревожит его душу, и без того охваченную отчаянием и ужасом».

Недовольство общества и озабоченность властей вызывали не только низкий уровень гигиены в больницах, но и переполненность тюрем. Зимой 1774 г. шеф парижской полиции Сартин даже был вынужден выпустить из битком набитых казематов тюрьмы Бисетр некоторое количество заключенных. Не лучшим образом дела обстояли и в камерах Шатле и Фор-Левека. Свое решение разрушить в 1780 г. Фор-Левек и заменить ее новой тюрьмой Форс королевское правительство мотивировало, в частности, тем, что «наказание не должно превращаться в пытку».

3. Социальный портрет столицы

Парижское общество XVIII века можно рассматривать и как совокупность различных корпораций, и как социальную пирамиду. В первом случае взгляд сосредотачивается на структурах, связанных с родом деятельности, с профессиональной специализацией горожан; во втором — фокусируется на совокупности таких разнородных факторов, как юридический и налоговый статус, социальный престиж, уровень доходов, экономическая свобода или зависимость, стабильность заработка. И тот и другой подходы имеют равное право на существование, но только взятые вместе они позволяют в полной мере высветить реальное разнообразие тех компонентов, которыми Париж наполнял основу французского социума на закате Старого порядка — три сословия.

Первым из них традиционно считалось католическое духовенство. Оно составляло менее 2 % от общего числа подданных французского короля, а их к концу столетия насчитывалось 25–27 млн человек. Все представители духовенства были освобождены от налогов (хотя церковь регулярно «жертвовала» деньги в государственную казну) и подлежали только церковному суду. Первое сословие было крупнейшим собственником во Франции: обширные земельные владения и недвижимость приносили конгрегациям и церковным иерархам огромные доходы, называвшиеся бенефициями. Но личные доходы, естественно, зависели от того, какую ступеньку в церковной иерархии занимал тот или иной клирик.

Духовенство делилось на «черное», принадлежавшее к тому или иному монашескому ордену, и «белое», жившее среди мирян и руководившее паствой. Вся территория Франции была разбита на приходы, которыми управляли священники, причем священником могло быть как физическое лицо — кюре, так и юридическое — например, религиозная община, которая в таком случае назначала в приход постоянного викария. Приходы объединялись в диоцезы — ими руководили епископы. «Энциклопедия» писала о 113 диоцезах, но это число не было постоянным. Диоцезы, в свою очередь, образовывали 18 так называемых «церковных провинций» во главе с архиепископами, часть из которых носила титул примасов. Некоторые епископы и архиепископы являлись к тому же кардиналами, то есть входили в состав папского конклава. Все парижские архиепископы с 1674 г. носили титул герцогов Сен-Клу и были пэрами Франции.

Во Франции действовало множество монашеских орденов: францисканцы, доминиканцы, августинцы, бенедиктинцы, цистерцианцы, театинцы, иезуиты, барнабиты и др. Их сообщества принимали различные формы: монастыри и аббатства (каждое аббатство являлось монастырем, однако не всякий монастырь считался аббатством), обители, приораты и проч. Все они входили в состав диоцезов, но были выведены из подчинения епископам, что создавало постоянное напряжение между «белым» и «черным» духовенством. В 1766 г. во Франции была создана специальная Комиссия по «черному» духовенству, которая занялась выявлением злоупотреблений и восстановлением дисциплины среди монашества, а также решением судьбы обнищавших конгрегаций. В системе государственной власти общими вопросами церковной политики занимался государственный секретарь (министр) Королевского дома.

Дворянство формально занимало в сословной структуре Франции второе место. Оно также было малочисленным, а со второй половины XVII века к тому же неуклонно сокращалось и к концу Старого порядка не превышало 300–400 тыс. человек. Дворянское достоинство передавалось детям, рожденным в законном браке, или же приобреталось посредством аноблирования — королевским актом или через занятие поста, который превращал неблагородного человека в благородного. Во второй половине столетия аноблирование редко было связано с военной службой, ибо подавляющее большинство офицеров и без того были дворянами. Гораздо чаще оно достигалось приобретением постов в центральной и провинциальной администрации или финансовом ведомстве королевства. Именно приобретением, ведь большинство чиновничьих должностей в эпоху Старого порядка покупались и продавались, а некоторые из них к тому же были аноблирующими. Практика аноблирования породила такое понятие, как «дворянство мантии»: оно противопоставлялось более древнему «дворянству шпаги», связанному с военной службой, и объединяло тех, кто получил звание дворянина вместе с должностью в государственном аппарате. Несколько особняком стояло «дворянство колокола» — те, кто получил статус дворянина, приобретя должность в городской администрации. По-настоящему родовитыми признавались только те дворяне, семьи которых насчитывали свыше четырех поколений дворянства и принадлежали к этому сословию не менее столетия, — их называли «gentilshommes», в то время как к остальным применялся термин «nobles».