Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения - Карп Сергей - Страница 3

Парижане стремились не отстать от непрерывно менявшейся моды. Столичные мастера — портные, ювелиры, шляпники, краснодеревщики, зеркальщики и вообще все ремесленники, чьи изделия предназначались для украшения жизни, — трудились не покладая рук, обновляя модели, внося в них все новые черты и краски. Знатоки моды могли точно определить, сколько времени назад знаменитая модистка Роза Бертен пошила то или иное платье и в каком именно году известный мебельщик Луи Делануа изготовил то или иное кресло. В провинции моды менялись медленнее, наряды носились дольше, а массивные сервизы и шкафы, прослужив десяток лет, продолжали считаться новыми. В столице же все происходило стремительно, и хотя каждая новая мода поначалу непременно подвергалась осуждению, ее яростные критики вскоре становились ее верными последователями. По словам Мерсье, новые модели шляп появлялись там еженедельно, а расходы парижан на одежду намного превосходили расходы на стол и экипажи. Караччоли, в свою очередь, утверждал, что именно неутомимая погоня за модой развила у жителей столицы любовь к пешим прогулкам по паркам и лужайкам: они позволяли модникам и модницам демонстрировать свои обновки и выискивать новые фантазии в нарядах окружающих.

Парижане были в курсе последних новинок благодаря модным журналам — изданиям, богато иллюстрированным цветными гравюрами: «Галерее мод и французских костюмов» Гийома Франсуа Моле (1779–1781), «Кабинету мод» Жана Антуана Лебрена (1785–1786) и «Журналу новых мод» Франсуа Бюиссона и Эдма де Совиньи (1785–1789). Разумеется, их страницы заполнялись по большей части картинками с женскими нарядами, но не были забыты также мужское и детское платье, мебель, ювелирные изделия. На гравюрах часто изображались не просто новые модели, но забавные сценки, сопровождавшиеся комментариями такого рода: «Дама в платье à la polonaise из красной тафты поправляет подвязку на своей стройной ножке». «Молодая кухарка, недавно приехавшая из провинции, принаряжается по-столичному». «Начинающий актер на прогулке разучивает новую роль». «Нарядившись для выхода, дама вспоминает, что забыла вымыть ноги, и приказывает служанке поскорее принести тазик с водой».

Мода распространялась не только на одежду, украшения и предметы обстановки, но и на манеру держаться, на жесты и слова. К примеру, Мерсье сообщал своим читателям, что к началу 1780-х годов мода на «любителей галантных приключений», вечно замешанных в любовные истории, в Париже совершенно прошла, зато появился новый тип мужчин — l’Élégant:

Что же касается женщин, то, по словам Мерсье, они вдруг перестали жеманиться, злоупотреблять восклицаниями вроде «восхитительно!» или «непостижимо!» и начали говорить с подчеркнутой простотой. «Женщины, даже из буржуазных семейств, больше не говорят про себя, что они страшны как смертный грех и что ничего не может быть ужаснее их туалета. Все это уже не в моде, и мы милостиво предупреждаем об этом провинциальных дам, которые еще продолжают придерживаться старины».

Парижская мода, за которой следили во всех уголках Европы, время от времени и сама испытывала внешние влияния. Так, с начала 1770-х годов и на протяжении десятка лет парижане усердно подражали всему лондонскому. В связи с этим в Париже появились свой Ранелаг (большой бальный павильон), два воксхолла (зимний и летний) для балов, празднеств и спектаклей, Венсеннский ипподром, устроенный по образцу Ньюмаркета, кабриолеты à l’anglaise и, наконец, пунш, о продаже которого сообщали вывески парижских кафе. Женщины надели легкие шляпки и мягкие платья без каркасов, а их кавалеры обрядились в рединготы с отложными воротниками и водрузили на головы котелки и цилиндры (их носили на непудреных волосах, выпуская вихор на лоб). В салонах мужчины напустили на себя мрачный вид и принялись обсуждать политику. Некоторые англоманы даже поддались сплину: несколько бравых вояк покончили с собой, разочаровавшись в жизни, а мадемуазель Жермансе, выступавшая в труппе Воксхолла, славилась на весь Париж изумительной бледностью: она приобрела ее, попытавшись в порыве ревности отравить себя опиумом.

Иногда импульсом к изменению моды становились политические события. Так, в октябре 1781 г. в сражении при Йорктауне американские и французские войска под командованием Вашингтона и Рошамбо вынудили к капитуляции британскую армию Корнуоллиса. Эта победа означала окончание военных действий в Войне за независимость США. Сразу после этого в парижских туалетах произошла удивительная перемена, которую удачно описывает Том Рейсс в своей биографии генерала Дюма:

Готовность слепо следовать моде, безусловно, свидетельствовала о некотором легкомыслии парижан. Но выбор одежды и прически иногда становился делом принципа и даже отражением политических пристрастий. Так, в августе 1787 г., в разгар очередного обострения противоречий между Парижским парламентом и королевской властью, судейские чиновники Шатле возмутились тем, что один из прокуроров осмелился появиться перед ними в черной мантии и длинном парике. В этом одеянии не было ничего необычного, напротив, оно было вполне традиционным. Но тем самым прокурор словно подчеркивал свою лояльность «министерству». Разозлившиеся магистраты призвали парикмахера и заставили его соорудить ретрограду новую прическу с бантом на затылке. Вообще при каждом взрыве политических страстей «патриотически» настроенная молодежь выступала против «старых париков» и придумывала какие-то новые элементы одежды, чтобы выделяться ими на общем фоне.