Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения - Карп Сергей - Страница 67

На месте Бастилии громоздилась бесформенная груда камней. Из них соорудили подобие алтаря, усыпав его цветами и украсив тополиными, лавровыми и кипарисовыми ветвями. Именно на этот алтарь и были возложены останки великого человека, которые покоились там всю ночь и самим своим присутствием, смею сказать, очистили землю, которую деспотизм столь часто осквернял своим произволом. И именно сюда в течение ночи стекались со всех концов толпы людей, отчасти влекомых тем духом беспокойства и любопытства, который всегда движет народом, отчасти — тем чувством признательности и глубокого уважения, которое, похоже, внушали громкая слава философа и то благо, которое он принес человечеству.

За исключением времени, необходимого для еды, я постоянно читал или писал, хотя у меня не было никаких удовольствий, кроме, разве что, возможности спеть или станцевать в одиночестве — такое желание охватывало меня по нескольку раз на дню. <…> Но чтобы мнение обо мне и моем мужестве не было преувеличенным, я должен сказать, что меня очень поддерживала одна мысль <…>. Я видел, как стены моей тюрьмы уже освещает литературная слава: преследуемый, я мог рассчитывать на более широкую известность. Литераторы, за которых я отомстил, и философия, жертвой которой я сделался, обеспечат мне репутацию. Светские люди — поклонники сатиры — отныне станут принимать меня лучше <…>. Полгода Бастилии — прекрасная рекомендация, и она непременно сослужит мне добрую службу.

Комендант, г-н Абади, <…> спросил, не желаю ли я оставить при себе слугу, при условии, что он будет жить со мной в одной камере и выйдет на свободу только вместе со мной. Этим слугой был Бюри. Я спросил его, что он думает по этому поводу, и он ответил, что не хочет со мной расставаться. Мои пожитки и книги были подвергнуты поверхностному досмотру; затем меня препроводили в просторную камеру, где из мебели обнаружились лишь две кровати, два стола, низкий шкафчик да три соломенных стула; было холодно, но тюремщик развел хороший огонь в очаге и принес много дров. Мне также дали перья, чернила и бумагу, обязав лишь отчитываться в том, как именно я буду тратить эту бумагу <…>. Пока я устраивался за столом с намерением начать работать, тюремщик вернулся и спросил, достаточно ли удобна моя кровать. Осмотрев ее, я ответил, что тюфяки плохие, а покрывала грязные. Их тут же поменяли. У меня также спросили, в котором часу я привык обедать. Я отвечал, что обедаю тогда же, когда и все. В Бастилии имелась библиотека; комендант прислал мне ее каталог, предоставив выбирать книги по моему вкусу. Я вежливо отказался, зато мой слуга попросил для себя романы Прево, и ему их принесли. <…> Через два часа <…> вошли два смотрителя и принесли обед, который, как я подумал, предназначался для меня. Первый молча поставил перед очагом три небольших блюда, прикрытых простыми фаянсовыми тарелками; второй расстелил <…> грубоватую, но белую салфетку и разложил на ней довольно чистый прибор, оловянные ложку и вилку, свежий хлеб и бутылку вина <…>. Суп оказался постным и представлял собой пюре из белых бобов в свежайшем масле. <…> На второе была треска, которая показалась мне еще вкуснее. Малая толика чеснока придала ей изысканность и аромат, способный соблазнить самого большого гурмана-гасконца. Вино было не отличным, но сносным, однако десерт отсутствовал: надо же было испытывать хоть какие-то лишения! Я решил, что в тюрьме кормят очень неплохо.

Только я поднялся из-за стола, а Бюри собрался усесться на мое место (ибо на его долю еда еще оставалась), как вновь появились двое моих тюремщиков и принесли целые пирамиды новых блюд. По прекрасному столовому белью, дорогому фаянсу, серебряным ложке и вилке мы догадались о своей ошибке, но не подали виду. Когда смотрители <…> удалились, Бюри сказал мне: «Сударь, вы только что съели мой обед; надеюсь, вы согласитесь, чтобы я теперь отведал вашего». «Это будет справедливо», — ответствовал я. Наверное, стены моей камеры очень удивились раскатам нашего смеха. Обед этот не был постным <…>: великолепный суп, ломоть сочной говядины, нежная, истекающая жиром отварная ножка каплуна, закуска из артишоков, поджаренных в маринаде, блюдо шпината, большая груша, свежий виноград, бутылка старого бургундского и замечательный кофе мокко. Все это съел Бюри, оставив мне лишь кофе и фрукты.

После обеда зашел комендант и поинтересовался, хорошо ли я поел <…>. Он предложил подать на ужин курицу, но я поблагодарил его и сказал, что мне хватит фруктов. Таково было обращение со мной в Бастилии, и из него можно заключить, как неохотно или, скорее, с каким отвращением люди соглашались служить орудиями гнева герцога д’Омона <…>.

То, как со мной обращались в Бастилии, побуждало меня надеяться, что я не задержусь там надолго. Моя работа, чередовавшаяся с чтением интересных книг (ибо я прихватил с собой Монтеня, Горация и Лабрюйера) оставляла мало времени для уныния. <…> Наконец, на одиннадцатый день моего заточения, поздним вечером комендант пришел объявить, что мне возвращена свобода, и тот же офицер, который доставил меня сюда, отвез меня к г-ну де Сартину.