Израненные альфы (ЛП) - Роузвуд Ленор - Страница 65

— Не испытывай меня, брат, — рычу я сквозь зубы.

— Азраэль?

Голос моей матери пробивается сквозь все остальное. Она шагает вперед, слезы уже наполняют ее глаза, когда она шепчет:

— Сын мой. Где ты был?

Тяжесть трех лет обрушивается на меня. Три года лжи, отсутствия, позволения ей оплакивать сына, который не был мертв, но с таким же успехом мог бы им быть. Чувство вины грозит задушить меня, и боль, когда я сжимаю кулак поверх бинтов, на этот раз ничуть его не уменьшает.

Козима наблюдает с нехарактерно холодными глазами; ее руки скрещены на груди, как броня.

— Ваша мать задает обоснованный вопрос, Ваше Высочество.

Обвинение в ее голосе режет глубже, чем когда-либо могли бы когти Рыцаря. Моя мать не ждет ответа. Она бросается вперед, обнимая меня. Знакомый запах ее духов, неизменный после всех этих лет, сжимает мне горло.

— Мой мальчик, — шепчет она.

Я обнимаю ее в ответ, чувствуя, как стены сдвигаются. Это худший сценарий. Два мира, которые я годами держал раздельно, наконец столкнулись, и уйти от обломков невозможно.

Мне нужно вытащить Козиму отсюда. Нужно объяснить, заставить ее понять, почему я сделал то, что сделал. Но руки матери вокруг меня — это цепи, которые я не могу разорвать, не разбив ее окончательно.

А Козима стоит там и смотрит, окруженная альфами, глядя на меня так, словно совсем меня не знает.

Глава 35

ГЕО

— Значит, мы все согласны, что ненавидим его, верно?

Голос Ворона источает тот особый сорт яда, который он обычно приберегает для людей, которым предстоит близко познакомиться с дулом его пистолета.

— Очевидно, — бормочет Николай, поправляя свои безвкусные красные очки, словно они помогут ему разглядеть суть того дерьма, которое Азраэль сейчас плетет в соседней комнате.

Мы отсиживаемся в какой-то боковой комнате дворца, где держат неудобных гостей, пока Азраэля допрашивает его семья. Все задрапировано шелком и золотом, из-за чего я чувствую себя диким псом, которого по ошибке впустили в музей. Медицинский персонал подлатал всех достаточно хорошо, но мое колено все еще чувствует себя так, словно по нему прошлись паяльной лампой, и каждый другой альфа в этой комнате выглядит примерно так же паршиво, как я себя чувствую.

Козима стоит у окна, скрестив руки на груди, и смотрит на сады, где разыгралось то дерьмовое шоу с Азраэлем. Она не сказала ни слова с тех пор, как мы все вернулись внутрь, но ярость, исходящая от нее, достаточно густая, чтобы ею подавиться. Шелковые одежды, которые ей дали, порваны после борьбы, а в ее серебряных волосах все еще есть садовая грязь.

Каким-то образом она заставляет даже это выглядеть по-королевски.

Рыцарь расположился между ней и дверью, как живая баррикада; эти горящие синие глаза отслеживают каждое движение в комнате через прорези его бесстрастной серебряной маски. Он не перестает рычать с тех пор, как Азраэль показал свое лицо — низкий рокот, который больше чувствуется, чем слышится. Время от времени его металлическая рука искрит: поврежденная в бою, но все еще достаточно функциональная, чтобы оторвать кому-нибудь голову при необходимости.

Поверить не могу, что я завидую тому, что он почти получил такой шанс, но мои инстинкты альфы совершенно сходят с ума, когда дело касается Козимы. Предполагается, что это я должен сдерживать этих идиотов, но один взгляд на Аз-мудака, или как там, блядь, его зовут, и мне захотелось стереть выстрелом самодовольное выражение с его лица.

Особенно зная, что он пытался забрать ее у нас.

— Какая, блядь, наглость, — рычит Николай, снова расхаживая как загнанный в клетку зверь. — Появляется после того, как бросил ее на несколько недель, пытается перекинуть ее через плечо, как мешок с зерном, и чего ждет? Слезного воссоединения?

— Не забудь ту часть, где он солгал буквально обо всем, — добавляет Ворон, устроившись на подлокотнике непристойно дорогого дивана. Его нос все еще адски в синяках, но если в появлении Азраэля и есть один плюс, так это то, что он хоть на секунду перестал ныть по этому поводу. — О том, что он принц, о своей личности, о своих намерениях. Этот парень — ходячая фабрика красных флагов.

Я согласно кряхчу, хотя мой разум прокручивает долгосрочные последствия этого пиздеца. Азраэль — не просто какой-то случайный альфа, пытающийся заявить права на Козиму. Он гребаный принц, второй в очереди на трон Сурхииры, со всеми вытекающими отсюда ресурсами и властью.

А еще он работает на Артура Мейбрехта.

Что означает, что мы зажаты между двумя самыми могущественными людьми на континенте, каждый из которых имеет права на женщину, к которой мы все по-глупому привязались.

— Нам нужен план, — говорю я, потому что кто-то должен быть голосом разума в этом цирке. — Если мы будем стоять и ныть о нем, это не изменит того факта, что он здесь, он хочет ее, и у него преимущество своего поля.

— Я голосую за то, чтобы убить его, — говорит Николай таким будничным тоном, словно предлагает заказать еду на вынос. — Быстро, чисто, проблема решена. У королевы есть еще два сына. Она даже не заметит.

Рычание Рыцаря становится глубже, что звучит как согласие.

— Как бы приятно это ни было, — говорит Ворон, рассматривая свои ногти с притворной небрежностью, — убийство принца в его собственном дворце может осложнить нашу новую ситуацию с трудоустройством.

— К черту ситуацию с трудоустройством, — огрызается Николай. — Ты видел, как она на него смотрела.

Видел.

Мы все видели.

От этого мне захотелось снова сбросить ядерную бомбу на весь этот проклятый мир. Я больше никогда не хочу видеть такую боль в ее глазах.

Мы все поворачиваемся к Козиме, которая все еще смотрит в окно, словно может усилием воли перенестись куда-то еще. По крайней мере, сейчас она не в диссоциации, но я не уверен, что ее нынешнее состояние намного приятнее.

Угасающий солнечный свет путается в ее серебряных волосах, превращая их в жидкий лунный свет, и мои внутренности скручиваются в узлы.

— Так что, может, мы его и убьем, — бормочу я.

Глаза Ворона загораются, словно он ждал этого с самого начала.

— Тогда решено! Мы заключаем временное перемирие, пока Азраэль не умрет.

— Да, отлично, — говорит Николай с тяжелым вздохом. — Только пока он не умрет.

Рыцарь снова согласно рычит, сгибая металлическую руку. Из суставов вылетает несколько искр. Почти уверен, что нам нужно отвести его к механику, а не просто к медику.

— Никто никого не убивает.

Голос раздается прямо у нас за спиной, так, блядь, близко, что Николай на самом деле подпрыгивает, словно его только что ударили электрошокером. Он резко оборачивается, рука тянется к оружию, которое сурхиирские стражники уже конфисковали, и обнаруживает Козиму, стоящую там со скрещенными руками и уничтожающим взглядом.

— Блядь! — шипит Николай, прижимая руку к груди, словно проверяя, бьется ли еще сердце. — Где, черт возьми, ты научилась двигаться так тихо?

Она пожимает плечами, призрак ее обычной ухмылки играет на губах.

— Пансион. Они учили нас, как входить и выходить из комнат, не мешая важным деловым обсуждениям альф.

— Это самое жуткое дерьмо, которое я когда-либо слышал, — бормочу я, хотя втайне впечатлен. Большинство омег из Райнмиха учат тому, чтобы их было видно, но не слышно, и прочей подобной херне, но, видимо, образование Козимы включало настоящие тренировки по скрытности.

— Вы буквально только что планировали убийство, — отмечает она, приподнимая бровь. — Но жуткая — я?

Прежде чем кто-либо из нас успевает ответить, дверь открывается с такой медлительностью, которая говорит о том, что тот, кто находится по ту сторону, знает, что входит на вражескую территорию.

Азраэль входит так, словно владеет этим гребаным местом.

Справедливо, полагаю.

Он привел себя в порядок после драки в саду, сменив окровавленный плащ на явно дорогую, но простую черную одежду; я видел в такой некоторых высокопоставленных стражников, в отличие от королевского облачения Чумы и Реви. Интересно.