Израненные альфы (ЛП) - Роузвуд Ленор - Страница 78

У меня все падает внутри. Вот оно. Что бы они там ни скрывали.

— Хорошо, — осторожно шепчу я.

Он шевелится, приподнимаясь на одном локте, чтобы видеть мое лицо. Ворон все еще заперт внутри меня, мертвый для всего мира, даже когда его рука соскальзывает с моей и падает на матрас. Он тычется носом мне в грудь.

— Завтра врачи осмотрят тебя, — говорит он, его голос низкий, когда он переходит на наш родной язык. — Хорошие. Лучшие, что есть в Сурхиире.

Я начинаю протестовать, но он поднимает руку.

— Пожалуйста, — говорит он, и из его уст это слово звучит чуждо. — Просто выслушай.

Я закрываю рот в ожидании, но уверена, что мои суженные глаза говорят о многом.

— Это необходимо, — продолжает он, тщательно подбирая каждое слово. — Я не могу сказать тебе почему. Пока нет. Но я и лгать тебе не могу.

— С каких это пор? — бросаю я вызов.

— С тех пор… — он замолкает, его взгляд все еще прикован к моему. — С тех пор, как я влюбился в тебя.

Слова пронзают мою грудь, как экспансивная пуля, и все, что я могу делать — это смотреть на него в оцепенении.

— Ты любишь меня, — повторяю я, мой голос звучит тверже, чем следовало бы. Мое сердце бьется так быстро, что я уверена, он это слышит.

Его брови слегка сходятся на переносице, взгляд скользит по моему лицу, словно он находит меня такой же загадочной, как и я его.

— Ты думаешь, я бросил свою армию, последовал за тобой в этот рай, который является моей личной версией ада, рисковал жизнью и продал душу гребаным Призракам, потому что я испытываю к тебе смешанные чувства, Козима? Серьезно?

В кои-то веки я не нахожу слов. Я не могу сформулировать ни одной саркастической колкости, чтобы отразить его слова. Слова, от которых мое сердце колотится и болит сильнее, чем от любого предательства.

Моя с трудом завоеванная способность встречать взгляд альфы ледяной стеной дает сбой, и я отвожу глаза. Не из-за страха, а потому что боюсь того, что он увидит в моих.

Правду.

Что, может быть, я тоже люблю его.

Что я так сильно люблю их всех, что мысль о том, чтобы потерять их, настолько ужасает, что я даже не могу заставить себя думать об этом. Потому что я их потеряю. В конце концов, я теряю все, за что пытаюсь удержаться. Чем крепче хватка, тем быстрее оно ускользает сквозь пальцы.

— Ты любишь меня, — тихо говорю я, вместо этого цепляясь за единственный якорь, который всегда сохранял мой рассудок. Стойкость. Гнев. — И все же ты не можешь сказать мне, что они собираются сделать со мной завтра.

Он выглядит так, словно я только что наставила на него пистолет.

— Это может убить тебя, — бормочет он.

Я поднимаю глаза, изучая его лицо, но там нет обмана. Никакого сарказма. Ни следа веселья.

— Что?

— Если бы я сказал тебе правду, это могло бы убить тебя, и я не позволю этому случиться, — повторяет он твердым голосом. Его разные глаза впиваются в мои. Сталь в его взгляде дрожит вместе с голосом, когда он добавляет: — Я не могу. Мне нужно, чтобы ты доверяла мне, Козима. Доверяла, что даже если я не могу сказать тебе правду, по крайней мере, не всю, я никогда тебе не солгу.

Слова шокируют больше, чем любое признание, которое я думала из него вытянуть.

Доверие.

Он просит меня доверять ему.

Альфе, которого я знаю несколько месяцев. Месяцев, которые начались с того, что он держал меня в плену. Альфе, который творил боги знают что в бытность свою полевым командиром пустошей до нашей встречи.

И все же…

Я изучаю его лицо в поисках лжи. Манипуляции. Скрытого мотива. Но все, что я вижу — это неприкрытая честность. Уязвимость, которая, вероятно, дается ему так же легко, как и мне.

То есть… никак.

— Хорошо, — слышу я собственный голос.

Он приподнимает бровь.

— Хорошо? Вот так просто? Никаких споров? Никаких язвительных замечаний?

Я пожимаю плечами; движение неловкое, так как Ворон все еще заперт внутри меня.

— Ты был честен со мной. Это все, чего я когда-либо хотела от кого-либо.

Что-то в его выражении лица меняется. Смягчается.

— Тебе следует повысить свои стандарты.

Смешок вырывается из моей груди.

— Впервые такое слышу.

Он тянется ко мне, заправляя прядь серебристых волос мне за ухо с удивительной нежностью.

— Отдохни. Завтра будет…

— Полный пиздец? — предполагаю я.

— Я собирался сказать «интересно», но да. Полный пиздец тоже подходит.

Он устраивается рядом со мной, осторожно, чтобы не задеть Ворона, который все еще мирно спит. Его рука ложится мне на талию, и я позволяю себе расслабиться в их тепле.

Это опасно. Ослаблять бдительность. Впускать их.

Но впервые за несколько месяцев я чувствую что-то, кроме страха, ярости или того пустого оцепенения, которое было моим постоянным спутником.

Я чувствую себя в безопасности.

И это самое страшное дерьмо в мире.

Но пока я позволяю себе плыть по течению, окруженная теплом двух моих альф, и в кои-то веки мне не снятся цепкие когти прошлого или давящая неопределенность будущего.

Только темнота.

Благословенная, мирная темнота.

И ровный ритм двух сердец, бьющихся в унисон с моим.

Глава 41

НИКОЛАЙ

Вода в душе достаточно горячая, чтобы содрать краску, но я не убавляю температуру.

Пар клубится вокруг меня, такой густой, что им можно подавиться, и я позволяю ему. Позволяю воде бить по моим плечам, пока кожа не становится красной и саднящей, пока, может быть, она не смоет с моей кожи медовый запах другого альфы, потому что я не готов к тому, чтобы мир узнал о том, что произошло прошлой ночью. Ощущение дрожащего подо мной Ворона, звук сбивчивых приказов Козимы, то, как они оба смотрели на меня так, словно я был кем-то иным, нежели тем монстром, которым, как я знаю, я являюсь.

Блядь.

Я прижимаюсь лбом к плитке, глядя, как вода спиралью стекает в слив. Но воспоминания не смываются так легко.

Теплый и тугой Ворон, обхватывающий мой член. То, как он выдыхал мое имя. То, как Козима смотрела на нас своими фиолетовыми глазами; зрачки расширены от похоти и чего-то, что выглядело опасно похожим на привязанность.

Я должен жалеть о том, что трахнул его, даже если это было ради нее.

Должен планировать, как притвориться, что этого никогда не было, как восстановить стены между нами, которые я годами укреплял. Но стоя здесь, в пару и тишине, все, о чем я могу думать — это о том, насколько чертовски правильным это казалось. О том, как мы втроем подошли друг другу, как кусочки пазла, о неполноте которого я даже не подозревал.

Опасные, блядь, мысли.

Особенно теперь, когда она знает, что я люблю ее. Я думал, это и так достаточно очевидно, когда я тащился за ней по пустошам, как влюбленный цепной пес, но, видимо, моя омега такая же упрямая, как любой из нас.

Она не ответила взаимностью. Конечно же, не ответила. Я и не ожидал, что она сделает это прошлой ночью, или что когда-нибудь сделает. Даже если она и любила меня, не думаю, что она из тех, кто об этом скажет. Кто позволит себе быть настолько уязвимой с кем-либо, не говоря уже об альфе; и боги знают, у нее нет на то причин, но это не имеет значения. Ей не обязательно меня любить. Ей просто нужно существовать, и единственный способ, которым я могу это гарантировать — это сделать этот шаг к освобождению ее от контроля отца.

Тот факт, что она доверяет мне достаточно для этого, значит больше, чем эти три маленьких слова.

Я выключаю воду; внезапная тишина кажется почти громче, чем шум струй. Хватаю полотенце — шелковое, потому что, конечно же, оно шелковое, этот претенциозный гребаный дворец ничего не делает наполовину — и грубо вытираюсь. Я инстинктивно тянусь к раковине только для того, чтобы обнаружить пустое пространство там, где должно быть нечто знакомое.