Новый год с Альфой. Пленники непогоды (СИ) - Стрельнева Кира - Страница 11

— Сдаёшься? — спросил он тихо.

Я взглянула на доску. Да, сопротивление было бесполезно. Мой король был в ловушке.

— Да, — вздохнула я.. — Ты выиграл.

— Это была не победа, — сказал он, начиная расставлять фигуры обратно. — Это был урок. Ты играла против моих фигур. Но нужно играть против моих планов. Ты увидела локальную угрозу и бросилась её устранять, ослабив целое. В лесу так же. Если бежать за каждым шорохом, скоро потеряешь силы и не заметишь настоящей опасности, подкравшейся с другой стороны.

Он говорил о шахматах. Но каждое слово било точно в цель. Я так и поступила с Алексем. Увидела блестящую, локальную «угрозу» — возможность великой любви, избранности — и бросилась навстречу, ослеплённая, забыв обо всём остальном. О здравом смысле. О мелких нестыковках. О тихом голосе интуиции. И попала в расставленные сети.

— Ты думаешь, я наивна, — констатировала я, не спрашивая.

— Я думаю, ты ранена, — поправил он. — И раненый зверь часто действует импульсивно. Это не наивность. Это боль, затуманивающая разум.

Глава 20

Лев закончил расстановку и снова посмотрел на меня. В его взгляде не было осуждения. Была лишь та же безжалостная, чистая ясность.

— Ещё одну партию? На этот раз попробуй смотреть не на мои фигуры, а на пустые клетки. На то, куда они могут пойти. На то, что я хочу создать.

Мы сыграли ещё две партии. Вторую я проиграла так же быстро, но в третьей кое-что изменилось. Я перестала бояться. Перестала пытаться выиграть любой ценой. Я просто наблюдала. За его ходами. За тем, как он выстраивает пространство. И старалась не поддаваться на провокации, не бросаться в атаку там, где он этого ждал.

— Хитро, — пробормотал Лев, когда осознал мой замысел. Но было уже поздно. Его атака упёрлась в глухую оборону. Ещё несколько ходов — и его король оказался в кольце. Не таком стремительном и красивом, как в первой партии, но не менее неотвратимом.

Я не сказала «мат». Я просто посмотрела на него, потом на доску. Лев изучал позицию секунд десять, потом медленно кивнул, признавая поражение.

— Неожиданно, — произнёс он, и в его глазах горел не огонь досады, а уважение. Настоящее, неподдельное уважение соперника, которого сумели переиграть. — Ты рискнула всем. И выиграла.

— Иногда только так и можно, — тихо сказала я, и мои слова повисли в воздухе, наполненные двойным смыслом. Я говорила не только о шахматах.

Лев посмотрел на меня. Взгляд его был тяжёлым, пронизывающим, будто он видел не только моё лицо, но и тот крошечный, только что зажжённый огонёк гордости за эту маленькую победу.

— Иногда — да, — согласился оборотень. И вдруг протянул руку через стол. Не для рукопожатия. Он просто положил свою ладонь поверх моей, лежавшей у края доски.

Прикосновение было шоком. Оно обожгло кожу, послало ток по всему телу, заставило сердце пропустить удар, а потом забиться с бешеной силой. Я замерла, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд от его огромной руки, накрывшей мою, такую маленькую и хрупкую в сравнении с его.

— Ты сильнее, чем думаешь, Даша, — сказал Лев, и его голос, всегда такой низкий и ровный, теперь звучал с новой, щекочущей нервы вибрацией. — И не только за доской. Ты выжила. Ты здесь. И ты борешься. Не сдаёшься. Это… много значит.

Я не могла говорить. Комок в горле перекрыл дыхание. Его слова, его прикосновение… это было не похоже на ничего из того, что я знала. Алексей говорил сладкие слова, гладил по волосам, целовал — и всё это было ложью, ширмой.

Я медленно, будто против своей воли, развернула ладонь и сомкнула пальцы с его. Это был крошечный ответ. Почти незаметный. Но его глаза вспыхнули. Золото в них заиграло, стало глубже, горячее. Он не стал сжимать мою руку сильнее. Просто позволил нашим пальцам сплестись в этом немом, пульсирующем рукопожатии.

Прошла минута. Две. Время потеряло смысл. Я чувствовала каждую шероховатость его кожи, каждое биение пульса у него на запястье. И свой собственный пульс, безумно отзывающийся где-то в висках, в горле, глубоко внизу живота. От него исходил жар. Тот самый, внутренний, звериный жар, что согрел меня в метели. Теперь он проникал в меня через это единственное прикосновение, растекался по венам, наполняя теплом даже кончики пальцев на ногах.

— Лев… — прошептала я, сама не зная, что хочу сказать.

Он поднял на меня глаза. Взгляд его был уже не просто изучающим. Он был… голодным. В нем я видела что-то древнее, пугающее и манящее одновременно.

Глава 21

Прикосновение его руки было якорем в бушующем море моих чувств. Я тонула в тепле его кожи, в пульсации крови, что отдавалась эхом в моих собственных жилах. Властные пальцы, способные на жестокую силу, сейчас лежали в моей ладони с невероятной, почти нереальной бережностью. Глаза его держали меня в плену. В них не было привычной отстраненности или анализирующей ясности. В них бушевала буря, зеркальная той, что неслась за стенами дома, но куда более жаркая и опасная.

— Лев… — снова прошептала я, и на этот раз в моем голосе прозвучала не просьба, не вопрос, а признание. Признание его силы. Признание того, что он здесь, настоящий, и что его прикосновение сводит меня с ума.

Он не ответил. Молчание Льва было красноречивее любых слов. Он медленно, давая мне время отпрянуть, вырвать руку, провел большим пальцем по моим костяшкам. Шероховатая подушечка скользила по коже, оставляя за собой след из мурашек и странного, сжимающегося трепета глубоко внизу живота. Мое дыхание участилось, стало поверхностным. Я боялась пошевельнуться, боялась спугнуть этот хрупкий, невероятный момент.

Шахматные фигуры стояли на доске забытыми свидетелями. Весь мир сузился до точки соприкосновения наших рук, до пространства между нашими лицами, до этого тягучего, электрического воздуха, который, казалось, вот-вот вспыхнет от одной искры.

Искрой стал мой взгляд. Я не смогла отвести глаз от его губ. Твердых, с четким изгибом, которые сейчас были слегка приоткрыты. Я вдруг с болезненной отчетливостью представила, каково это — прикоснуться к ним. Не как Алексей — с показной страстью, с заранее отрепетированной нежностью. А по-другому. Грубо? Нежно? Я не знала. Знала только, что хочу этого. Желание вспыхнуло во мне внезапно и яростно, сметая остатки страха и осторожности. Оно было диким, иррациональным, будто не мной рожденным, а спустившимся из самой сердцевины этой метели, этого леса, этой первобытной силы, что исходила от него.

Лев, казалось, прочел мою мысль. Золото в его глазах сгустилось, стало почти оранжевым, горящим. Его пальцы слегка сжали мою руку, не причиняя боли, но заявляя: Ты здесь. Сейчас. Со мной.

— Даша, — наконец произнес он, и его голос был низким, хриплым от сдерживаемого напряжения. Он звучал как предупреждение и как призыв одновременно. — Ты знаешь, что происходит? Ты понимаешь, к чему это ведет?

Я кивнула, едва заметно. Слова застряли в горле. Да, я понимала. Или думала, что понимала. Это вело к пропасти. К точке невозврата.

— Я боюсь, — выдохнула я честно, и это была не трусость, а констатация факта. Боялась его. Боялась той власти, которую он уже имел надо мной. Боялась снова обжечься.

— И правильно делаешь, — глухо сказал Лев, но его рука не отпускала мою. Наоборот, он потянул меня к себе, заставив встать из-за стола. Теперь мы стояли лицом к лицу, разделенные лишь несколькими сантиметрами. — Бояться — это нормально. Страх оберегает. Но иногда… иногда нужно перестать бояться, чтобы выжить. Чтобы почувствовать, что ты еще жива.

Его слова попали прямо в цель. Я цеплялась за свой страх как за последний оплот разума, как за щит от новой боли. Но что, если этот щит стал уже клеткой? Клеткой, в которой я тлела, а не жила после предательства Алексея?

Я подняла свободную руку, дрожащую, и медленно, как во сне, коснулась его щеки. Кожа под моими пальцами была горячей, гладкой, с легкой щетиной. Он замер, закрыл глаза на секунду, и по его лицу пробежала тень какого-то древнего, глубочайшего страдания. Как будто это простейшее прикосновение было для него чем-то невероятным, запретным, болезненным.