Бывшие. Я сильнее, чем ты думал (СИ) - Мур Марика - Страница 11

Он задергался, но виду не подал. Скула повела — заметил. Нервничает.

— Алексей, — попытался смягчить, — я просто беспокоюсь. Такие женщины, как она, умеют цепляться. Выдать боль за глубину. Жалость за любовь. Слабые всегда так делают. Это их единственный рычаг. Вы же не позволите себе стать частью грязной мести бывшей жены моему зятю? Стать орудием в попытке вернуть Дмитрия.

Я смеюсь. В голос. Не громко. Но так, что в зале стынет воздух.

— Позволю, Валентин. Всё, что мне доставляет удовольствие — позволю. И даже сделаю это стильно, чтобы тебе пришлось приглашать священника, а не адвоката.

— Угрожаешь? — голос сел.

— Я? Нет. Я разговариваю. Пока ещё. Потому что, знаешь, Попов… Ты перешёл грань в тот момент, когда послал людей к её матери. Я не сразу понял, как ты связан с этим, но когда понял — перестал считать тебя человеком. А с мясом я не спорю. Отец учил…

Он теперь действительно побледнел. Глаза сбились с лица, пальцы сжались в кулак.

— Я думал, мы договоримся по-мужски… — выдохнул.

— Мы и договорились. Ты — отваливаешь от Зотовой. Твои «люди» — исчезают, как зубы у старика. Ещё раз — хоть косым взглядом — тень от тебя упадёт на её порог… …и я заставлю тебя молиться не за здоровье, а за скорую и безболезненную смерть.

Помолчали.

Он пытался выровнять дыхание. Я посмотрел на часы.

— Время ужина. Надеюсь, вы на диете, Валентин Михайлович. Потому что с сегодняшнего дня переваривается плохо всё, что связано со мной и с Зотовой.

Развернулся. Пошёл к выходу. На ходу набрал Илью.

— Ну чё там? — голос брата в ухмылке.

— Всё нормально. Но будь в готовности. Ублюдки старой школы — самые упорные. Отец таких учил давить напором и властью.

— Ха, а ты как будто не знал.

— Знал. Просто раньше на место ставил жестче и быстрее.

ГЛАВА 14

Надя

Прошло много времени. Я не считала дни — просто записывала на листке километры боли и миллиметры прогресса.

Теперь могу стоять. Пять, может, семь минут — опираясь на костыли.

Шагать — с усилием, будто ломаю землю под ногами, но шагаю. Порой думаю: может, в аду тоже так — по сантиметру обратно в тело, которое тебя предало.

Сегодня я выбралась в парк. Совсем рядом с домом — метров четыреста. Антон, мой реабилитолог, помог выйти, усадил на скамейку у дуба и сказал, что будет через полчаса.

Я кивнула. Ему тоже нужен отдых от меня. Я капризная, злая и упрямая. Как все, кто не готов сдаться.

Сижу. Смотрю, как дети визжат на горке, а мама одного из них ругается по телефону — голос в трещотку.

Никто не знает, что творится у меня внутри. А я давно никому не рассказываю.

— Простите, это место занято?

Голос мужской. Тёплый, с южной хрипотцой.

Поворачиваюсь — мужчина лет двадцати восьми, высокий, чуть растрёпанный, с улыбкой человека, который или добрый, или умеет притворяться.

— Нет, садитесь, — говорю.

Сел рядом, вытянул ноги.

— Хорошее место. Спокойное.

— Когда в теле война — любое место спокойное, — улыбаюсь я.

Он смотрит внимательно. Не так, как мужчины обычно. Будто сканирует.

— Я Илья.

— Надя.

Пауза. Смотрит на мои костыли.

— Сорри, если неловкий вопрос, но ты... восстанавливаешься после чего-то серьёзного?

Киваю.

— Авария. Водитель второй машины выжил. Я — тоже, но чуть позже.

Он кивнул, будто что-то понял. А мне показалось — уже знал. Знал больше, чем говорил. Но я молчала.

Зазвонил телефон. Дима. Смотрю на экран, сердце скручивает от злости и ненависти к нему. Только забыла о нем и всей его долбанутой семейке.

Нажимаю «отклонить».

Илья замечает, но не комментирует.

— Слушай, я, наверное, пойду. Попробую дойти сама до подъезда.

Он поднимается тоже.

— Я помогу.

— Нет-нет, спасибо.

— Надя. Я просто подстрахую. Не буду мешать твоему героизму. Потом просто пойду куда шел. Прошу просто не упрямься.

Улыбаюсь. Он рядом, но не лезет. Руку не предлагает — просто идёт сбоку, шаг в шаг.

И мы почти дошли до подъезда.

И вдруг... Дима. Стоит, как всегда, резко, будто из ниоткуда вынырнул.

— Ну конечно.

— Что ты тут делаешь? — спрашиваю.

— А ты что, уже с одного Громова на другого переключилась?

Голос — с ядом. Лицо — с насмешкой.

— Как быстро ты швы себе зашила. Может, у тебя ещё скидка на семейные связи?

Я вдыхаю, костыль дрожит в пальцах.

— Иди, Дима.

— А ты не забыла, что ещё месяц или два назад ползала, как тряпка, и я за тебя умирал? Я помогал и готов был все оставить ради тебя. Теперь вот — смотри, как удобно. Старший брат для серьёзных решений, младший — для развлечений.

— Рот закрой, — спокойно говорит Илья.

— О, щенок заговорил. Ты бы у брата спросил, прежде чем на мой хлам глаз положить. Или ты по подачкам? Использованное таскать привык?

Я уже открываю рот, но...

Удар.

Глухо, чётко, в нос. Дима отшатывается, кровь пошла сразу.

— Это тебе не ринг, урод. Но и здесь за язык прилетает, — Илья встряхивает кулак. — Про женщину говоришь, как про мясо — получай, как свинья.

Дима хватает нос, матерится. Я стою в шоке, тело дрожит, не понимаю — от страха или от облегчения.

Илья наклоняется ко мне:

— Пошли. Я тебя доведу. Этому тут делать больше нечего.

Он бережно, не касаясь, идёт рядом. Я хватаю костыли, голову высоко. Мне не стыдно. Мне впервые спокойно.

А позади — тишина.

И только хлюпанье крови у Димы под носом напоминает: иногда мужчина — это не тот, кто орёт, а тот, кто стоит рядом, когда ты почти падаешь.

А еще у меня небольшой шок…

У подъезда пахло сыростью и липами. Я дрожала. Не то от усталости, не то от злости. Вторая нога отозвалась тупой болью — с непривычки. Но я держалась. Рядом шагал Илья. Тихо. Спокойно. Без сочувствия в голосе. Просто рядом — и почему-то это бесило не меньше, чем облегчало.

Мы дошли до двери.

— Ты брат Алексея? — спрашиваю, не глядя.

Он усмехнулся.

— А ты как думаешь?

— Я думаю, что вы на удивление не похожи.

— В смысле — я симпатичнее?

Я хмыкнула, повернув голову. Он смотрел с полуухмылкой. Уверенно. Как человек, которому слишком многое сходит с рук. Похож на брата? Да, в этой наглости — один в один.

— Нет, — сказала я, — Алексей, когда смотрит, будто рентгеном сканирует. А у тебя... взгляд нормальный. Человеческий. Не тот, от которого хочется спрятать душу.

Он ухмыльнулся шире.

— Это ты ещё не знаешь, сколько у меня в голове дерьма.

— Не сомневаюсь. Но пока ты хотя бы не угрожал мне или не приказывал. Уже прогресс.

— Значит, брат вёл себя как обычно?

Я кивнула.

— Иногда кажется, что он родился с правом распоряжаться чужими решениями.

— Да. Он такой. Только знаешь что? — он наклоняется ближе, — если он решил кого-то защищать — никто не пройдёт. Ни один чёрт не сунется.

— Не факт, что я просила защиты, до определенного момента.

— Да. Но ты позвонила ему сама. Значит, всё не так просто, Надежда.

Он смотрит в глаза. Не давит. Просто… видит.

Я отстраняюсь. Смотрю на дверь.

— Спасибо за помощь. Дальше сама.

— Точно?

— Нет, конечно. Упаду через две ступени. Но если ты ещё пять минут будешь на меня так смотреть, как на инвалида с пожизненным приговором — я ударю тебя костылём.

Он смеётся. Открыто. Заливисто.

Брат Алексея, не камень, мать его.

— Ладно, девочка с железной волей и глазами волчицы. Я поеду. Но если ещё раз этот твой бывший урод к тебе подойдёт — зови.

— Зови? Это ты сейчас как кто предлагаешь?

Он поднимает руки, сдаваясь.

— Даже не начинай. Пока просто как тот, кто умеет бить в нос лучше, чем говорить «держись».

— О, ну спасибо. Надёжно.

— Я старался.

Он уходит. Лёгкой походкой. Спина прямая, на плече — солнечное пятно. А я стою у двери и не думаю о боли. Думаю, что у Алексея, оказывается, есть сердце. И человек которого он любит не меньше, чем Илья его.