Таро на троих (СИ) - Есина Анна - Страница 28

Вдоль стен тянулись витрины из тёмного дуба, за стеклом которых покоились мечи, кинжалы и шпаги разных эпох. Некоторые клинки отливали синевой дамасской стали, другие были украшены золотой насечкой. На специальных кронштейнах висели латные перчатки и наручи, а в углу примостился полный рыцарский доспех, отполированный до зеркального блеска.

— Это моя коллекция, — пояснил Светозар (Зар... мне почему-то отчаянно хотелось звать его именно так, словно мы были знакомы с незапамятных времён), заметив мой восхищённый взгляд. — Каждый предмет прошёл через мои руки. Я не просто реставрирую — я возвращаю им душу.

— Так вот чем вы занимаетесь! Восстанавливаете оружие?

— Я потомственный реставратор, — чинно заговорил он и между тем неотступно следовал за мной по пятам. — Мой дед работал с музеями Европы, отец восстанавливал доспехи для королевских коллекций. Я учился в Венеции — там до сих пор есть мастера, которые куют сталь по средневековым технологиям. Сейчас сотрудничаю с частными коллекционерами: привожу в порядок раритеты, иногда читаю лекции о холодном оружии. Живу скромно — весь заработок уходит на материалы: дамасскую сталь, кожу для перетяжек, старинные заклёпки.

Насчёт скромности он слукавил, конечно. Окружающий меня интерьер можно было описать любыми словами, но только не равнять с умеренностью в денежных тратах.

— А семья у вас есть? Супруга, дети? — Я мысленно попыталась вписать свою сестру и её пострелят в эти хоромы, нашпигованные саблями и томагавками, и улыбнулась плачевному результату.

— Семья? — переспросил Зар так, словно впервые в жизни примерил на себя этот статус. — У нас в роду все одиночки — говорят, что эта работа требует полной отдачи. Мой брат — исключение из правил, которое лишь подтверждает нашу обособленность от остального мира.

О как завернул! Даже не нашлась с ответом.

Из холла мы попали в комнату, напоминающую рабочий кабинет. Особое внимание в ней привлекал рабочий стол у окна — массивный, из мореного дуба, с инкрустацией в виде геральдических лилий. На нём в идеальном порядке располагались инструменты: миниатюрные молоточки, лупы в латунных оправах, баночки с полировочной пастой. Рядом лежала раскрытая книга в кожаном переплёте — судя по всему, средневековый трактат по оружейному делу.

— Вы, должно быть, удивляетесь, почему я выбрал именно это место для жизни, — словно прочитав мои мысли, произнёс Зар, подводя меня к окну. — Иркутск — город с богатой военной историей. Здесь пересекались торговые пути, здесь ковались судьбы. Этот дом... он словно хранитель памяти.

За окном раскинулся сад: дорожки, вымощенные булыжником, заснеженные кусты в форме звериных фигур, старинный фонтан с каменным грифоном. В сумерках всё это приобретало почти мистический оттенок, будто мы перенеслись в иное время.

Залюбовалась видом и не расслышала мягкой поступи шагов. Я как раз вглядывалась вдаль, чтобы рассмотреть законсервированный на период холодов фонтан, а когда сфокусировалась на своём отражении в оконном стекле, заметила позади хозяина дома. Он стоял почти вплотную, непозволительно близко. Голова склонена над моей, руки едва ли не касаются моих локтей... Да что происходит? Он меня обнюхивает что ли?

Резко развернулась на пятках, вскинула голову и пошатнулась. Он смотрел очень внимательно. Дышал часто и отрывисто, как человек, давший своему телу нешуточную нагрузку. Широкие крылья прямого носа раздувались, между приоткрытыми губами то и дело проскальзывал розовый кончик языка. Жемчужины зубов сковывали внимание. Задумалась, а каково ощутить их касание на своей шее? Или запястье?

— Нас ждут гости, Станислава, — вежливо напомнил он, и гипнотический морок схлынул.

Ужин сервировали в столовой — помещении с высоким потолком и стенами, обшитыми дубовыми панелями. Стол был накрыт белоснежной скатертью, на которой поблёскивали серебряные приборы и хрустальные бокалы. В центре возвышалась композиция из сухих трав и кованых элементов, напоминающих фрагменты доспехов.

Зар сам разливал вино — выдержанное, из личных запасов. Его манеры за столом были безупречны: ни одного лишнего движения, ни одного резкого жеста. Он говорил мало, но каждое его слово звучало весомо, будто чеканилось из металла.

Меня представили гостям как девушку Тёмы и усадили рядом, а он уже шёпотом познакомил с присутствующими. Во главе стола, естественно, сидел Зар, далее расположились мы с Тёмой, а напротив, по левую руку от именинника, находилась колоритная парочка: светловолосый и голубоглазый парень лет тридцати с пирсингом на лице и руками, цветными от татуировок, и розовощекая шатенка, пухленькая, что пирожок, и невероятно привлекательная. Тёма назвал их Сёмой и Гелей.

Рядом с ними хохотала ещё более яркая блондинка с лицом топ-модели, единственная из всех, кто принарядился в блистающее всеми огнями вечернее платье. Её звали Кира, а за плечо её обнимал статный русоволосый (попахивает снобизмом и предрассудками, их всех подбирали по цвету волос, что ли?) мужчина лет сорока. Пшеничные патлы у него были собраны в хвост, а белоснежный воротничок и строгий костюм как бы кричали о внушительных связях в бизнес кругах. Его величали Игнат. На прочих Тёма махнул рукой и буркнул:

— А это так, массовка. Я сам их вижу второй раз в жизни.

— Знаете, — вдруг произнёс Зар, поднимая бокал, — каждое оружие имеет свою историю. Как и каждый человек. Иногда нужно лишь внимательно присмотреться, чтобы увидеть за внешней оболочкой истинную суть.

В этот момент я особенно остро ощутила, насколько этот дом — не просто жилище, а настоящее святилище. Здесь каждая деталь была продумана, каждый предмет имел значение. Даже воздух, казалось, пропитан духом веков — не затхлым, а благородным, как аромат старого пергамента или полированного дерева. И почувствовала себя неловко.

Странные гости, чудаковатый хозяин, присмиревший и явно заскучавший Тёмка. Все эти приборы с позолотой и деликатесные блюда. Попахивало откровенным фарсом, или мне так казалось.

Разговоры велись в основном о возвышенном: музыке, литературе, искусстве. Не понимала большей части, поэтому помалкивала.

Первым претенциозно заговорил бизнесмен Игнат, и понеслась эстетика по рельсам напускного пафоса. Он неспешно, с лёгкой полуулыбкой заметил:

— Знаете, перечитывал недавно «Войну и мир» и вновь поразился, как Толстой выстраивает параллели между движением армий и внутренними перипетиями героев. Это ведь не просто исторический роман — это своего рода космогония (во ты гонишь, мужик!) человеческой души. Не находите, что в каждом крупном произведении скрыта своя метафизика?

Зар, слегка склонив голову в мою сторону, откликнулся:

— Безусловно. И именно в этом — сила настоящей литературы. Она не рассказывает, а показывает законы бытия через частные судьбы. Я, признаться, люблю перечитывать не только романы, но и эпистолярное наследие: письма Чехова, дневники Толстого… (блин, чувак, открой для себя мир социальных сетей, к чему упиваться письмами покойников?) В них — дыхание времени, которое не уловить в учебниках.

Я, конечно, глумилась. Мне тоже не чужды возвышенные эмоции и восторг от великих произведений, но не с такими же постными лицами рассуждать о чёртовом дыхании времени!

Другая гостья, блондинка с тонким профилем и сдержанными жестами, — Кира, вроде, — добавила:

— А мне кажется, что великая литература всегда немного реставратор. Она восстанавливает утраченные смыслы, как ты, Зар, восстанавливаешь доспехи. Только её материал — слова, а не сталь.

Переключились на музыку, и стало совсем уныло.

— Я на днях слушала Третью симфонию Брамса, — возглас от пухляшки напротив, что водила пальцами по краю бокала. Гелей её звали. — Там есть момент, где скрипки ведут тему, а виолончели отвечают. Это как диалог двух эпох: одна устремлена ввысь, другая держит землю. Словно архитектура готического собора, переведённая в звук.

Игнат кивнул:

— Да, Брамс — это музыка созревших чувств (мои застряли в младенчестве, видать). Не юношеский порыв, а мудрость, которая знает цену тишине. В этом его сходство с поздним Ренессансом: внешняя сдержанность и внутренняя полнота.