Порох непромокаемый (сборник) - Етоев Александр Васильевич - Страница 22

Щелчков дернулся, но рука вымогателя остановила его попытку.

— В общем, брюква, сейчас двенадцать! — Вымогатель посмотрел на часы, что болтались у него на запястье. — Даю сроку ровно до вечера. Если не уложитесь, извините, сумму долга увеличиваю в два раза! Чтобы было благородно и без обмана, одного я оставляю с собой. Тебя. — Костлявый оттянул мою пуговицу, так что треснули на рубашке нитки. — А пока твой приятель ходит, посидишь на моем огуречном складе.

Длинный освободил Щелчкова. Тот стоял и не знал, что делать; уходить или остаться со мной.

— Что, не по-русски сказано? — поторопил он моего колеблющегося друга. — Руки в ноги, и вперед за деньгами. Ну-ка, ну-ка... — корявым пальцем поманил он вдруг Щелчкова к себе. — А в кармане у тебя что?

Мой товарищ сунул руку в карман. Лицо его удивленно вытянулось. Когда он вынул руку обратно, пришла очередь удивиться мне. На узкой лодочке щелчковской ладони я увидел спичечный коробок. Со звездами и ракетой на этикетке. Тот самый, я узнал его сразу по подмигивающему глазу в иллюминаторе.

Но это было еще не все. Одновременно с появлением коробка из-за облака появилось солнце. Оно выстрелило длинным лучом по блестящей лысине человека — того самого, который был в шляпе, а теперь ее почему-то снял. Отразившись от гладкой лысины, луч ударил вымогателя по лицу, тот зажмурился, закрыл руками глаза, и плечо мое почувствовало свободу. Я, не разбирая дороги, что есть силы заработал ногами. Рядом бежал Щелчков. Позади, за нашими спинами одиноко всхлипывала гармонь — тише, тише, жалостней, жалостней, пока не замолчала совсем.

Глава девятая

СЛЕДЫ ВЕДУТ НА ЧЕРДАК

Дрожь в коленях уже прошла, но настроение было испорчено окончательно. На улицу идти не хотелось. Сегодняшнее приключение на рынке подорвало нашу веру в людей. Мы сидели в комнате у Щелчкова, уныло уставившись в телевизор. За окном стрекотал дождь. Родителей дома не было; мои ушли в кино на «Бродягу», щелчковские — к кому-то на юбилей. С экрана пучеглазого «КВНа» вещал очкастый седобородый дяденька, такой же пучеглазый, как телевизор. Шла передача «Хочу все знать».

— В жизни много интересных вещей, пока еще не объясненных наукой, — говорил пучеглазый лектор. — Возьмем, число родимых пятен на человеке. Почему оно всегда четное? Или молния. Почему она никогда не ударит в рыжих? Наука пока не дала на это ответ...

— Совпадение, — сказал Щелчков. Он имел в виду не молнию, и не рыжих, и не число родимых пятен на человеке. Мы говорили о коробке с ракетой. — Просто счастливое совпадение.

— А то, что тогда на набережной, когда к нам пристал Матросов, коробок оказался в моем кармане, хотя там его до этого точно не было, тоже счастливое совпадение? А сегодня на рынке?

Щелчков задумался, сказать ему было нечего.

В дверь комнаты тихонечко поскреблись.

— Войдите, — сказал Щелчков, и в дверь просунуло усатую морду общественное животное Тимофей.

Вид у Тимофея был озабоченный: войдя, он даже не поздоровался, а прямо с порога начал:

— Сегодня приходил какой-то хмырь из «Общества друзей кошек», сказал, что работает в племенном союзе, руководитель породы. Только он такой же друг кошек, как гадюка друг человека, это у него на морде написано. Хотел меня отсюда забрать, по коллективной просьбе жильцов квартиры, это он так сказал. Хорошо я вовремя оценил ситуацию и спрятался под ванную за трубу.

— Опять Сопелкина? — спросил я Тимофея Петровича.

— Больше некому, — ответил озабоченный кот. — Она и на звонок выходила.

— Вот зараза, — сказал Щелчков. — Никому от нее покоя! Ни человеку, ни животному. Но ты, Тимофей, не бойся. Мы тебя в обиду не дадим.

— Вы-то не дадите, а если вас дома нет? Явится снова этот, из племенного союза, сунет меня в мешок и прямым этапом на живодерню. — Тимофей невесело усмехнулся. — Это я так, утрирую. Но, возможно, придется уйти в подполье. Временно, пока соседка не успокоится. Буду, как в молодые годы, вести охоту на чердачную дичь, промышлять голубями и попугаями. На помойку не пойду, не мой стиль. Я помоечным котам даже в детстве лапу не подавал. Все ворье, вместо слов одно сквернословие. — Тимофей Петрович вздохнул. — Как-то я с одним попугаем здесь, на нашем чердаке, познакомился, так даже он, хотя и попугайской породы, и то был на порядок интеллигентнее, чем это хамье дворовое, не говоря уже про словарный запас. Редкие слова знал — репетиция, коробок, ракета...

— Как «ракета»? Почему «коробок»? — вытаращил глаза Щелчков.

— Не помню, — ответил кот, — это же когда было.

— А хоть чей был попугай, помнишь? И где этот попугай теперь?

— Где-где! Известное дело, где. Время было голодное, надо было чем-то кормиться. — Общественное животное смутилось, воспоминание оказалось не из приятных. — Ну а чей? — Тимофей задумался. — Нет, не помню, просто — залётный. Да, кольцо у него, кажется, было. На правой лапе, маленькое такое, дешевенькое. И что-то было на колечке написано.

— Что? — спросили мы со Щелчковым хором.

Тимофей пожал плечами: «не помню».

— Где оно сейчас, тоже не помнишь?

— Там, наверное, на чердаке и лежит.

Тимофей вдруг навострил уши. В коридоре раздался скрип — то ли это половица скрипела, то ли где-нибудь приоткрыли дверь. Морда у кота стала кислая. Вдруг там снова этот «кошачий друг»? Он глазами попросил нас молчать и осторожно подошел к двери. Втянув носом воздух из коридора, кот беззвучно, по-кошачьи, чихнул. Хвост его загнулся вопросом, потом вытянулся восклицательным знаком. Тимофей повернул к нам морду и удивленно пошевелил усами.

— Кто? — спросил я его вполголоса.

— Непонятно, — прошептал Тимофей. — Подозрительно двусмысленный запах. Пахнет вроде бы и соседкой и не соседкой.

Я тоже подошел и принюхался. Запах был самый обыкновенный: пахло коммунальной квартирой.

В коридоре что-то звякнуло и затихло. Мелкие крадущиеся шаги прошелестели в направлении кухни. Ждать уже не имело смысла. И теряться в догадках тоже. Пора было переходить к действиям. Щелчков вынул из-под шкафа топор, потрогал его ржавое лезвие и решительно передал мне. Сам взял в руки лыжную палку с зазубренным металлическим острием и занес ее над головой, как копье.

Когда мы с топотом ворвались на кухню, картина, которая нам предстала, была привычная и обыденная до скуки. Но не такой был Тимофей человек, чтобы сразу вот так расслабиться. Он обнюхал каждую половицу, выскреб грязь из щели возле плиты и осторожно взял ее на язык. Отдельно осмотрел веник и мусорное ведро без крышки. Веник оставил его вполне равнодушным, зато к ведру он долго принюхивался и сосредоточенно заглядывал внутрь. Ведро стояло в проеме между дверьми, ведущими на черную лестницу. Пользовались лестницей редко, раз в день, когда выносили мусор. Кот вдруг отошел от ведра и уткнулся мордой в порог. Торжествующе поднял голову и хвостом позвал нас к себе.

— Видите, — сказал Тимофей, и мы увидели на пороге след.

След был слабенький, но читался четко. Полустертым выгибом каблука он глядел от дверей на кухню; круглым носом, отпечатавшимся с изъяном, след указывал на черную лестницу. Я прошелся взглядом по двери и увидел сдвинутую щеколду. Дверь была не заперта, лишь прикрыта.

Рука моя с топором дрогнула. Изумрудные глаза Тимофея вспыхнули недобрым огнем. Щелчков нацелился бамбуковой пикой на невидимого пока противника, затем резко толкнул дверь от себя. С ржавым скрипом та уехала в полутьму лестницы. Тени сжались, ослепленные светом нашей кухонной лампы-сороковаттки.

Мы перевели дух. За дверью нас не ждали с кастетом. Щелчков опустил копье и, чтобы приободрить Тимофея Петровича, почесал ему острием за ухом. Я хотел проделать то же самое топором, но кот мне почему-то не дал.

За порогом след продолжался. Он вел по ступенькам вверх, исчезая в полумраке площадки. Щелчков сбегал в комнату за фонариком. След привел нас к чердачной двери, но о том, что приключилось за ней, вы узнаете из следующей главы.