Порох непромокаемый (сборник) - Етоев Александр Васильевич - Страница 39

На корыте, где сидел Тимофей Петрович, белой краской было написано: «Сырье для опытов, комплект № 2». На другом, где томилась Вовка: «Сырье для опытов, комплект № 3». Вот они-то, Вовка и Тимофей Петрович, и издавали те неясные звуки, что мы слышали из-за дверцы шкафа. Самый главный, нестихающий, звук, похожий на гудение бормашины, исходил из таза на табуретке, в котором в мутной фиолетовой жиже мокло что-то резиновое и черное.

Нависнув над корытом со Шкипидаровым, Севастьянов одной рукой оттягивал несчастному ухо, другой занес над пленником скальпель, вот-вот готовый это ухо оттяпать. Любовь Павловна сидела поодаль и ленивыми движениями пальцев штопала дырявый чулок. Казалось, что происходящее в комнате нисколечко ее не волнует.

Увидев нас, изувер со скальпелем от неожиданности выронил инструмент. Тот со звоном упал в корыто и при этом перерезал веревку, связывавшую Шкипидарову ноги. Подопытный мгновенно вскочил и бросился под нашу защиту. Одновременно с падением скальпеля зазвенела штопальная игла, выпавшая из рук хозяйки.

— Ваня! — воскликнула Любовь Павловна.

— Люба! — ответил ей товарищ капитан Немов.

— Значит, это ты, гадина, привела их сюда? — злобным голосом спросил Севастьянов, пятясь в сторону табурета с тазом.

— Закрой пасть, ты, старый веник, — сказала изуверу Сопелкина.

— Вы-то, умные, — дядя Коля уже возился с пленниками, по очереди освобождая от пут собаку Вовку и кота Тимофея, — вы-то двое как здесь очутились? — Понятно, хлопец, сдуру съел огурец, который не ему предназначенный, вот его, сонного, и связали. А ведь огурчик был прописан тебе. — Он потрепал лохматый Вовкин загривок. — Есть, выходит, собачий бог, который всю правду видит. Ну, а ты, усатая обормотина, — дядя Коля отвесил щелбан коту, — ты-то как ему дался в руки? Что, уже хорошего человека от плохого отличать разучился?

С виноватым видом Вовка и Тимофей Петрович опустили свои головы к полу. Затем дружно оскалив пасти, освобожденные от тряпичных кляпов, зло уставились на ирода Севастьянова. Вовка зарычала угрюмо, Тимофей угрожающе зашипел.

— Что, братец, не ожидал меня здесь увидеть? — Брезгливо, как клопа на обоях, разглядывал своего единокровного брата товарищ капитан Немов. Он сделался даже ростом выше, брат же, наоборот, скукожился, как старый, перестоявший гриб. — Все безумствуешь? Все ножичком людей чикаешь? Дожил до седых волос, а в голове детский сад какой-то — ножички, искусственные пиявки... Другие вон, — он кивнул в сторону дяди Коли, — охраняют государственные объекты от расхитителей социалистической собственности. Или, — он показал на нас, — учатся в средней школе, набираются нужных знаний, чтобы в дальнейшем применять их на производстве. А собачку эту возьми, — Вовка вскинула голову и кивнула, — кошечку, — Тимофей Петрович посмотрел на товарища капитана Немова, но тот понял свою ошибку и мгновенно ее исправил, — в смысле, кота. Думаешь, всё их занятие только хвостом махать? Не только. Они тоже вносят посильный вклад в строительство счастливого завтра. Собаку Павлова возьми, Белку, Стрелку...

— Ты меня моей пиявкой не тычь. — Брат пронзил товарища капитана Немова гневным взглядом из-под низких бровей. — Моя пиявка пяти Днепрогэсов стоит. Да мне, если хочешь знать, Нобелевская премия, считай, уже обеспечена. А что нескольких детишек пришлось покромсать при этом, так то обычные издержки прогресса. Александр Матросов, вон, во время войны закрыл грудью амбразуру ради общего дела. То же самое и мои подопытные, только на другом фронте — на медицинском. Думаешь, им не лестно ощущать себя героями отечественной науки? Конечно, лестно, тут и говорить нечего. Вот вы, ребята, — обратился он ко мне со Щелчковым, — если вам поручит наше правительство осуществить первый в мире безпарашютный прыжок, прыгнете? Чтобы утереть нос Америке.

Мы со Щелчковым переглянулись.

— Разве если только Америке, — неуверенно ответил Щелчков.

— Видишь? — Севастьянов глядел на брата. — Даже дети понимают, на чьей стороне истина. А он мне: «детский сад», «до седых волос»! И это я слышу от человека, который славную фамилию своих предков променял на какого-то Кочубеева! Или Немова. Или не знаю кого еще. Если человек честный, то ему скрывать от людей нечего и фамилию свою он менять не станет!

— Это меня, капитана водолазных войск, воевавшего на пяти фронтах и имеющего боевые награды родины, ты назвал нечестным? — Товарищ капитан Немов побледнел от нанесенной ему обиды. — Так вот, если хочешь знать, герой Советского Союза старший лейтенант Кочубеев был мой фронтовой товарищ, который лично в днищах судов противника делал коловоротом дырки и потопил таким хитроумным способом шестнадцать вражеских кораблей, включая один эсминец. А Немов — в честь капитана Немо, известного борца за свободу Индии и создателя «Наутилуса», первого в мире автономного подводного корабля. И скрывал я свое имя не от людей, я скрывал его от тебя и не потому, что тебя боялся. Просто знал, что неуемная твоя зависть и безграничное твое себялюбие, помноженные на жажду славы и на полное отсутствие самокритики, помешают мне сделать главное дело моей жизни...

Тут товарищ капитан Немов запнулся и покраснел; природная скромность не позволила ему говорить о больших своих достижениях на ниве изобретательской деятельности, таких, как вечнозеленый веник, спикосрак, машина времени и так далее.

Дядя Коля, молча слушавший разговор двух братьев, воспользовался его запинкой. Он нацелил палец на Севастьянова.

— Это ты свой род опозорил, — сказал он тихо. И добавил, будто выстрелил: — Чемберлен.

Брат попятился от слов дяди Коли и от его трудового пальца. Он пятился все дальше и дальше, пока спиной не уперся в таз с гудящей в нем резиновой массой. Руки его вцепились в скользкие эмалированные края, скулы выперли, глаза заблестели. Затем он дернулся, хотел что-то сказать, но вместо слов вылетали одни желтые пузыри и тут же лопались, обдавая нас жирной пеной.

— Ах! — воскликнула Любовь Павловна и закрыла лицо чулком.

Мы не понимали, что происходит. Брат стал сохнуть, бледнеть лицом и заметно, на глазах, уменьшаться. Когда мы поняли, было слишком поздно. От родного брата товарища капитана Немова остались только кожа да кости в буквальном смысле этого оборота речи. Зато разбухшая от пищи пиявка лоснилась, как автомобильная камера. Она радовалась началу жизни.

Глава двадцать шестая

ПАДЕНИЕ ОГУРЕЧНОГО КОРОЛЯ

Больше всех других кручинился дядя Коля Ежиков. Он считал и, возможно, правильно, что если бы не его «Чемберлен», приплетенный им ни к селу ни к городу, брат товарища капитана Немова был бы сейчас жив и румян и не строил бы дяде Коле рожи из окошка с видом на кладбище. И потом, пока человек живой, есть какая-никакая надежда переделать его в хорошего. Опять же — похищенная машина. Разве мертвый Севастьянов подскажет, где она спрятана?

— Я-то что, я понимаю. А начальству как объяснишь? Ему ж не скажешь, что вместо вверенного объекта, который мне поручено охранять, я находился в бане. Мне ж за это отпуск перенесут на зиму, а зимой мне нельзя никак, в Вырице у меня парник со стручковым перцем. — Дядя Коля понял, что про перец можно было и промолчать, и от этого сконфузился, как мальчишка. — Только вы того... не подумайте, что я отказываюсь вам помогать. В смысле, в пробных испытаниях вашей подводной лодки. Помогу, как не помочь, мне такие дела в охотку. Чтобы вам не ждать еще девяносто лет, когда Марс с Юпитером в нужное место встанут.

— Спешить надо, — сказал товарищ капитан Немов. — Самое большее, на сколько можно отложить испытания, это на полчаса. То есть крайний срок — пять тридцать по московскому времени. А вам, ребята, огромное спасибо за помощь. Время позднее, идите-ка вы бай-бай. Завтра в школу, так что рекомендую выспаться.

— Ну товарищ капитан, ну пожалуйста, разрешите нам хоть в щелочку посмотреть на испытания вашей подводной лодки, — попросил я за нас троих — за себя, Щелчкова и Шкипидарова.