Знахарь IV (СИ) - Шимуро Павел - Страница 41

— Вот теперь ты думаешь правильно. Не бей зверя в шкуру, лекарь. Бей в горло.

Я поднялся. Табурет скрипнул по доскам. В голове стучал пульс и вместе с ним стучала мысль, настойчивая и требовательная: найти узел. Не идти к Жиле вслепую, не заливать разлом экстрактом в надежде попасть. Найти коммутатор. Определить его координаты. Ударить точно.

— Спасибо, — сказал я от двери.

— За что?

— За Наро. За то, что рассказал.

Варган откинулся на стену и прикрыл глаза. Свет свечи лежал на его лице, и морщины казались глубже, и борода гуще. Он был похож на дерево, которое пережило слишком много бурь, но всё ещё стоит, потому что корни ушли в скалу.

— Наро был умнее меня, — произнёс он, не открывая глаз. — И умнее тебя, но он умер. Знаешь почему?

Я ждал.

— Потому что он хотел в одиночку решить все проблемы…

Он открыл глаза.

— Не ходи один, лекарь.

— Не собираюсь, — ответил я, и это была правда, потому что Тарек стоял у крыльца Варгана, когда я вышел, и его копьё начищено, а лицо спокойно.

Я не пошёл к дому — пошёл к южной стене, туда, где толстый корень ясеня выходил из земли, и сел, прижал ладони к коре, и замкнул контур.

Витальное зрение вспыхнуло.

Я потянулся вниз. Поток информации хлынул навстречу — шум решётки, гул «кабелей», вибрация сотен узлов, и я фильтровал этот поток так, как фильтровал рентгеновский снимок, отсекая мягкие ткани, чтобы увидеть кости.

И увидел.

Одна точка. Примерно три километра к югу от деревни, чуть восточнее прямой линии к Жиле. Глубина в три-четыре метра. Она пульсировала, но не в ритме Жилы и не в ритме обращённых, а в собственном, промежуточном, как будто переводила один язык на другой. От неё расходились каналы вверх к входящим маршрутам с юго-востока, запада и севера.

Золотистое свечение разлилось перед закрытыми глазами:

[ОБНАРУЖЕНА АНОМАЛИЯ]

Источник сигнала: 2.8 км, юг-юго-восток.

Глубина: ~3–4 метра.

Я открыл глаза. Ночной воздух был холодным, и мои ладони, оторванные от корня, мгновенно остыли, а пальцы подрагивали.

Далеко и глубоко, но ближе, чем Жила. Намного ближе.

Тарек стоял в пяти шагах. Он видел, что я медитировал, и не мешал.

— Нашёл? — спросил он.

— Нашёл, — ответил я.

И теперь точно знал, куда идти.

От автора:

Они ломают драконов болью и плетью. А я читаю их язык тела и вижу шкалу доверия. Пора показать им истинную Связь. https://author.today/reader/557527/5277390

Глава 12

Горт задвинул засов, и дерево легло в пазы с глухим стуком, который проглотила ночь.

Мы стояли по ту сторону. Впереди, за пятном факельного света, падавшего поверх частокола, начинался Подлесок — сплошная чернота без единого проблеска биолюминесценции. Наросты на ветвях погасли ещё два часа назад и не зажглись снова, как будто лес отключил собственное освещение, экономя силы на что-то другое.

Бальзам на моей коже подсыхал, стягивая лицо и шею маслянистой плёнкой. Я чувствовал его запах — горьковатый, смолистый, с привкусом чего-то, чему я не мог подобрать земного аналога. Красножильник пах иначе, чем всё остальное в этом мире: не растительно и не минерально, а как-то химически, словно природа создала свой собственный репеллент от паразитов и спрятала формулу в восковых листьях с красными прожилками.

Тарек шёл впереди. Он не оглядывался, не ждал подтверждения, а просто двинулся в темноту, как только я кивнул, и его силуэт растворился в первых же метрах, оставив лишь едва различимый скрип подошв по сухой земле. Я пошёл за ним, ориентируясь на звук, и через минуту глаза начали привыкать.

Привыкать к темноте, к её оттенкам и градациям. Чёрное на чёрном: стволы деревьев чуть темнее, чем воздух между ними, земля чуть светлее, чем корни. Мозг достраивал картинку из ничего, и я поймал себя на мысли, что так, наверное, чувствуют себя слепые люди, перешедшие на эхолокацию — не видишь, но знаешь, что вокруг, по каким-то невербальным подсказкам, которым нет названия.

Потом включилось витальное зрение, и я перестал думать о темноте.

Оно пришло само просто потому, что концентрация мицелия в грунте была достаточной, чтобы мой контур среагировал. Мир не стал ярче, но обрёл структуру: под ногами тянулись нити мицелия — тусклые, серо-фиолетовые, и они расходились веером от деревни на юг, уходя в глубину грунта. Каждая нить пульсировала, передавая сигнал, и я различал в этой пульсации тот самый ритм обращённых.

Участок тропы, который ещё вчера кишел обращёнными, был пуст. Я видел это не глазами, а контуром: двадцать восемь узлов сети, которые стояли здесь днём, теперь сгрудились у северной и западной стен деревни — копали, скребли, проверяли каждый стык брёвен. Бальзам их ослеплял, но не останавливал, и они двигались вдоль стен, как слепцы, ощупывающие незнакомую комнату.

А дальше, на юге, витальное зрение показывало другое.

Одиночные узлы. Редкие, разбросанные по лесу на расстоянии ста-двухсот метров друг от друга. Не из армий — те шли компактными колоннами с юго-востока и запада. Эти стояли поодиночке, неподвижные, как вкопанные столбы, и каждый из них когда-то был человеком. Охотник, заблудившийся между деревнями. Травница, вышедшая за корой ивы. Ребёнок, убежавший от родителей в лес, и родители, отправившиеся на поиски, и соседи, вышедшие искать их всех. Мор поглощал всё живое в радиусе километров, и эти одиночные фигуры были тем, что осталось.

Тарек остановился. Я почти налетел на него, ведь в темноте расстояние между нами сократилось до полутора шагов.

— Справа, — прошептал он. — Шагов сорок. Стоит.

Я повернул голову. Обращённый покачивался у основания мёртвого вяза. Его витальная сигнатура была тусклой, почти угасшей — мицелий давно сожрал всё живое и теперь просто удерживал каркас, используя его как ретрансляционную вышку. Узел принимал сигнал от соседних узлов и передавал дальше, к деревне, и в этом был весь его смысл.

— Он нас не видит, — сказал я так тихо, как мог. — Бальзам экранирует. Но если подойти ближе пяти метров, может среагировать на звук или вибрацию грунта. Обходим слева.

Тарек кивнул и мы сошли с тропы. Земля под ногами стала мягче, глинистее, опавшие листья хрустели, и каждый хруст отдавался в моих ушах как выстрел. Но обращённый не повернулся. Его чёрные глаза смотрели на северо-запад, туда, где за деревьями пульсировала деревня — единственный источник живого тепла в радиусе километров, и даже сквозь бальзам он чувствовал её, как акула чувствует каплю крови в океане.

Мы прошли мимо. Потом мимо второго, стоявшего у поваленного ствола в ста метрах дальше. Потом мимо третьего, и этот был женщиной с висящей на суставе рукой, и её рот был открыт, и в провале рта поблёскивала чернота мицелия, проросшего через нёбо.

Я старался не смотреть. Считал шаги вместо этого, привязывая пульс к ритму ходьбы: восемьдесят четыре удара в минуту — чуть выше моей нормы, но терпимо.

Через полчаса лес изменился.

Сначала исчезли одиночные узлы. Последний обращённый остался в четырёхстах метрах позади, а впереди витальное зрение показывало только мицелий в грунте — густой, плотный, тянущийся к югу, как кабельная трасса. Потом исчезли звуки — не стало шороха мелкой живности в подстилке, не стало потрескивания коры, не стало даже ветра. Тишина была настолько полной, что я слышал собственный пульс в ушах и дыхание Тарека в двух шагах впереди, и больше ничего.

И потом исчез свет.

Исчезло то остаточное свечение, которое в Подлеске всегда есть, даже ночью: отблески фосфоресцирующих грибов, слабое мерцание гнилушек, блеск влаги на коре. Здесь не было ничего. Абсолютная, непроглядная темнота, в которой мои глаза стали бесполезны.

Тарек остановился. Я слышал, как он медленно выдохнул через нос — длинный, контролируемый выдох охотника, который учуял добычу и решает, бежать или ждать.