Соседка снизу. Подарок на новый год (СИ) - Райс Настасья - Страница 15

И я таю. Не просто поддаюсь, а растворяюсь, как последний снег под ярким мартовским солнцем. Все мои доводы, планы бегства, слои стыда и страха — все это трещит и осыпается прахом под жаром его губ. Мой рот сам находит его, отвечает той же нежностью, той же утренней, сонной сладостью. Этот мужчина сводит меня с ума! Не харизмой, не силой, а этой чудовищной, всесокрушающей уверенностью.

— Доброе утро, Настенька, — чуть отстранившись, ровно настолько, чтобы между нами просочился луч света из гостиной, Мир заглядывает мне в глаза. Его взгляд пьет меня, наслаждаясь каждым смущенным бликом, каждой тенью сомнения на моем лице. — Пошли завтракать.

Мой внутренний хаос сталкивается с его гранитным спокойствием и терпит сокрушительное поражение.

— Мир, я… — начинаю я, пытаясь собрать остатки воли, выловить из потока эмоций хоть одно внятное «нет».

Но Мирослав не дает возможности. Его палец мягко, но неотвратимо ложится мне на губы, запечатывая протест.

— Нет, — произносит он твердо. Уголки его губ растягиваются в улыбку, от которой подкашиваются ноги. — Теперь ты никуда не уйдёшь. Ты попала в зону ответственности. Моей. И до Нового года ты будешь рядом, — Мир делает паузу, и взгляд его становится темнее, — а там посмотрим.

Мирослав говорит это, и я понимаю, бегство отменяется. Не потому, что он держит меня силой, а потому что эта сила оказывается слаще любой свободы.

15 глава

Мир крепко держит меня за руку, словно боится, что я испарюсь, и заводит на кухню, где воздух густо пахнет кофе, какао и теплым, только что приготовленным омлетом. И я сразу попадаю под обжигающий луч чистого, ничем не замутненного внимания Мии. Увидев меня, она буквально взрывается от восторга, спрыгивает со стула и стрелой, вприпрыжку, подбегает, влетая в меня с такой силой, что я едва удерживаю равновесие.

— Ты проснулась! — радостно, на самой высокой звонкой ноте визжит малышка, крепко обнимая меня за талию. Ее лицо сияет абсолютным, безоговорочным счастьем, и в синих глазах нет ни капли смущения, вопроса или упрека, только радость. Такая простая и такая страшная в своей искренности.

Я машинально глажу ее по светлым, растрепанным волосам, чувствуя, как комок неловкости и вины в моем горле начинает медленно таять под теплом этого объятия.

— Проснулась, а теперь пора завтракать, — спасительно и властно произносит Мирослав, проходя мимо нас к столу. В его голосе звучит смесь отцовской строгости и скрытой нежности. Он перехватывает командование, давая мне передышку, наливая в эту сюрреалистичную картину струю нормальности. Он ставит на стол третью чашку, заранее приготовленную, и его взгляд, брошенный на меня, словно говорит: «Видишь? Все уже решено. Просто сядь и ешь».

Мы сидим за столом. Я ковыряю вилкой омлет, чувствуя на себе два взгляда: пытливый, восторженный Мии, и тяжелый, изучающий Мирослава. Кофе кажется слишком горьким. Нужно говорить о Новом годе, который наступит через… Боже, почти через сутки.

— Так… о планах, — начинаю я, не поднимая глаз от тарелки. — На завтра. Я… думаю, мне всё-таки стоит быть у себя.

Мир отставляет свою чашку, звук глухой, весомый.

— Почему? — спрашивает он просто, не «ты что», не «не глупи».

— Потому что это… правильно, — выдыхаю я, наконец глядя на него. — У вас семья, свои традиции. Я тут… лишняя.

— Тётя, ой, Настя, ты не лишняя! — тут же вступает Мия, хватаясь за мою руку. — Мы же договорились про бенгальские огни!

Мир кладет ложку на стол с тихим, но отчетливым щелчком. Его взгляд становится пронзительным, как луч лазера, отсекающий все фальшивые оправдания.

— Правильно? — переспрашивает он. — Правильно — это когда дочка счастлива. Правильно — это когда я смотрю на женщину и понимаю что хочу, чтобы она была рядом не только сегодня, но и завтра. А сидеть одной в промокшей квартире — это не «правильно», Настя. Это гордость или глупость. Выбирай.

Мирослав говорит жестко, но за этими словами сквозит неприкрытая забота, которая не знает, как обернуться в шелк. Он не пытается уговаривать, он ставит перед фактом, как инженер перед проблемой, предлагая единственное логичное решение.

— А что до традиций… — Мир смягчает тон, и его взгляд скользит на сияющую Мию. — Наша главная традиция быть с теми, кто делает нас счастливыми. И пока что этот список очень короткий. Я, Мия… и ты.

От его слов я не чувствую сладкой боли, а чувствую жгучую, отрезвляющую правду. Мир не играет в дипломатию, он говорит то, что думает. И в этой прямоте есть что-то освобождающее.

— Ладно, — капитулирую я. — Но тогда… что будем делать?

— Накрывать стол, смотреть новогодние фильмы, — перечисляет он, как будто это очевидные вещи. — Еду можно заказать из ресторана. Что хочешь?

Идея заказать ужин на троих в канун Нового года звучит странно и бездушно. Как смета, а не праздник. Вдруг с ясностью понимаю, что не хочу чужой еды в этот вечер, хочу сама накрыть на стол.

— Нет. Не будем заказывать. Я… мы приготовим сами.

Мир поднимает бровь. В его взгляде читается интерес, вызов и та самая искорка, что зажигалась, когда я спорила с ним про обои.

— Самолично? — переспрашивает он.

— Вместе, — поправляю я, кивая на его просторную, сияющую кухню.

Мысль о том, чтобы провести день с ним и Мией за подготовкой, пугает и манит одновременно. Это слишком по-семейному. Слишком серьезно. Но отступать поздно.

— Ура! — хлопает в ладоши Мия.

Мир смотрит на меня, и по его лицу медленно, как рассвет, расползается широкая, настоящая улыбка. Та, что стирает с него всю усталость и делает просто счастливым мужчиной.

— Команда принимается, — говорит он. — Значит, после завтрака едем за продуктами. Нужно составить список…

Мир не успевает договорить. Резкая, назойливая трель его телефона разрезает утренний уют, как нож. Его лицо мгновенно меняется, мягкие линии становятся жесткими, взгляд острым и далеким. Он извиняюще взглядывает на меня, беря телефон.

— Да, — отвечает Мирослав, вставая из-за стола. Голос уже другой низкий, деловой, лишенный всех теплых оттенков. — Слушаю… Что?..

Мир делает несколько шагов к выходу из кухни, прижимая трубку к уху. Его спина напряжена, он что-то быстро диктует, голос становится резче, требовательнее. Потом оборачивается, и его взгляд находит меня, в нем я читаю извинение, досаду и железную необходимость.

— Мне надо, — говорит он коротко, уже прикрывая микрофон ладонью. — Это срочно. Я… в кабинете.

И не дожидаясь ответа, Мир разворачивается и уходит, погружаясь обратно в свой другой, сложный мир, оставляя нас с Мией сидеть за столом.

Мия смотрит на меня, нахмурившись.

— Папа опять работает?

— Да, — говорю я, заставляя себя улыбнуться. — Но это ненадолго. А пока… давай-ка составим список.

И мы начинаем планировать наш новогодний ужин.

Мия давно убежала к себе строить волшебный замок из конструктора, Мирослав до сих пор не вышел из кабинета, а я, как заведённая механическая кукла, прибираю со стола крошки, расставляю по местам чашки. Губка в руке скользит по столешнице с каким-то странным, почти ритуальным усердием. Нужно занять руки, пока голова пытается разобраться в этой полной разрушенных планов и невероятной нежности катавасии.

В голове — полнейший шторм из непоняток и один, навязчивый, как зубная боль, вопрос: что будет дальше? Что будет послезавтра, когда закончатся бенгальские огни, отгремят салюты и придется снимать с елки мишуру вместе с иллюзиями?

Мне стало тошнотворно-неприятно представлять, как мы будем существовать с Мирославом после Нового года. Как два вежливых соседа? Он — сверху, с дочерью и своей огромной, сложной жизнью. Я — внизу, с испорченными обоями и ипотекой. Как будто этой ночи между нами не было. Как будто эти его слова за завтраком — лишь часть новогоднего сценария. Мир не похож на мужчину, который стал бы впускать чужого человека в святая святых — в мир своей дочери — ради нескольких совместных ночей, пусть даже самых жарких. В нем нет ни капли легкомыслия. И в этом вся проблема.