Соседка снизу. Подарок на новый год (СИ) - Райс Настасья - Страница 18

Отрываюсь так же резко, глаза Насти широко распахнуты, в них бурлит целая буря: ярость, непонимание, и, да, влечение.

— Пойду провожу, — говорю я, и поднимаюсь со стула.

Мне нужно пять минут. Всего пять минут, чтобы отправить дочь и маму, чтобы вернуться на кухню и начать тот самый разговор, который уже нельзя откладывать.

17 глава

Мирослав уходит проводить Нину Дмитриевну с Мией, а я, сжавшаяся в комок за кухонным столом, наконец, разжимаю челюсти и свободно, с дрожью, выдыхаю. Воздух выходит с длинным, шипящим звуком, будто я только что всплыла с огромной глубины.

Боже правый! Ну я совсем, совсем не могла подумать, что вот так познакомлюсь с мамой Мира. Мамой. Да что тут говорить, я вообще не допускала в своем воображении такой сцены. Максимум вежливый кивок в лифте через полгода строго соседских отношений. А не… не это стремительное чаепитие с вареньем и испепеляющим материнским взглядом.

Однако, нужно отдать должное. Мама Мирослава очень интересная женщина. Не «милая бабушка», а именно женщина, с острым, сканирующим взглядом, с сухим, приправленным иронией чувством юмора и с притягательной, чуть хитрой улыбкой, которая, кажется, видела все на свете и все про тебя поняла за первые пять секунд.

Но! Это не отменяет главного. Я не понимаю, к чему это вообще все было⁈ Какой в этом смысл? Это что, проверка на прочность? Демонстрация того, что я прошла первый круг допуска в его личную вселенную? Или он просто забыл о ее визите, и мы все оказались участниками абсурдного импровизационного театра?

Пальцы беспокойно барабанят по столешнице, а в голове роятся вопросы, один нелепее другого. А где-то глубоко, под грудой паники, сидит крошечное, предательски теплое чувство: а ведь приняли. Не осудили, а улыбнулись. И Мия… Мия назвала меня подругой. Не «тётей», а подругой.

Я с силой встряхиваю головой, словно могу стряхнуть эту слабость. Нет, эмоции в сторону, мне нужен холодный расчет. И я задам вопросы Миру, как только он вернется. Пусть объяснит, что это была за многоходовочка и что он, собственно, от меня в итоге хочет. Потому что игра в «новогоднее чудо» зашла уже слишком далеко, пора вскрывать карты.

И как по волшебному на кухню заходит Мирослав, бодрый и свежий. Он кидает на меня беглый, оценивающий взгляд и, не проронив ни слова, открывает холодильник. Достает оттуда бутылку минералки.

Наблюдаю за ним, сидя в обороне за столом, скрестив руки на груди. Жду. Жду, что он заговорит первым, объяснит, извинится, начнет оправдываться, да что угодно. Но он упрямо, демонстративно игнорирует произошедшее. Спокойно откручивает крышку, делает несколько длинных глотков, а потом ставит бутылку и смотрит в окно, о чем-то задумавшись, будто в голове сейчас планы по покорению рынка недвижимости, а не только что случившаяся сюрреалистичная встреча матери с соседкой.

Тишина становится невыносимой. Она давит, как тяжелое одеяло.

— Мир, — наконец не выдерживаю я, и мой голос режет эту тишину. — Может, все-таки поговорим? Или ты планируешь играть в молчанку до боя курантов?

Мирослав медленно, будто нехотя, отрывается от созерцания зимнего пейзажа. Закрывает бутылку с тихим щелчком и ставит ее на столешницу и только тогда, с неестественной, выверенной медлительностью, обращает на меня полное внимание. На его лице расплывается довольная, самодовольная, почти хищная улыбка. И он подходит ближе, не спеша. Шаг. Еще шаг. Каждый шаг сокращает дистанцию и наращивает напряжение.

— Давай, Настенька, — произносит Мир тихо, почти ласково, но в этом шепоте такая металлическая, негнущаяся уверенность, что у меня все внутренности предательски сжимаются и начинают вибрировать в ответ. А в животе взлетает рой глупых, предательских бабочек, которым совершенно не до места.

Я заставляю себя не отступать, не опускать взгляд. Собираю всю свою ярость и непонимание в один прямой удар.

— Я, надеюсь, ты не соврал своей маме, что между нами что-то есть? — выпаливаю напрямую, без прелюдий.

Мир не моргает. Совсем. Его улыбка не гаснет, а становится лишь чуть более осмысленной.

— Соврал? — переспрашивает он, и в голосе звучит искреннее удивление. — Это же правда.

Мой мозг на секунду отказывается обрабатывать, а потом я не выдерживаю и вскакиваю на ноги. Стул с грохотом отъезжает назад. Я злюсь, горячей, бессильной злостью, потому что он говорит очевидную чушь, а звучит это так, будто он оглашает аксиому.

— Какая правда⁈ О чем ты⁈ — почти кричу. — Что между нами есть⁈ Потоп? Испорченный ремонт? Случайная ночь, на которой у меня, видимо, крыша поехала⁈ Что «что-то»⁈

Мир стоит и смотрит на мой вспыхнувший, как факел, гнев. Спокойно, как на интересное природное явление. И делает еще несколько шагов. Теперь он совсем близко, так близко, что я чувствую исходящее от него тепло. Близость парализует ярость, превращает ее в дрожь.

— Правда, — повторяет Мирослав, и его голос все также ровен, спокоен, неумолим. — Что между нами что-то есть. Назови это как хочешь, химия, безумие, влечение, неважно. Но оно есть. И оно гораздо больше, чем «случайная ночь».

Я стою, оглушенная его словами. Они не защита, не объяснение, а утверждение нового миропорядка. И мой гнев, такой яркий и яростный секунду назад, рассыпается в прах, не найдя опоры. Остается только дрожь от его близости, от правды, которую он выложил передо мной.

— Ты… ты просто берешь то, что хочешь, не спрашивая, — выдыхаю я, и в моем голосе слышится не обвинение, а усталое признание. — И вводишь всех в свой план. Меня. Мию. Даже свою мать.

Он не отрицает, просто кивает, всего раз. Тяжело, как будто неся на себе этот груз ответственности.

— Да. Беру. Потому что я знаю, чего хочу. А ты, Настя? — Мир поднимает руку, но не касается меня. Она замирает в сантиметре от моей щеки, и я чувствую мурашки на коже, тянущейся к этому теплу. — Ты хочешь продолжать делать вид, что это случайность? Что утром ты уйдешь, мы разойдемся по разным квартирам и будем здороваться в лифте? Хочешь этого?

Его вопрос, ловушка. Если скажу «да», солгу. Себе в первую очередь. Если скажу «нет»… Это будет признание, что Мир прав, что это «что-то» сильнее меня.

Я молчу, смотрю в его глаза, где сейчас бушует не буря, а тихая, уверенная победа.

Мирослав ждет. Секунду. Две. Потом его рука все-таки опускается на шею. Большим пальцем проводит по линии челюсти.

Закрываю глаза. В темноте все чувства обостряются. Его запах, тепло от его тела, тихий, ровный звук дыхания.

— Я не знаю, чего хочу, — шепчу я в пространство между нами. И это первая по-настоящему честная фраза за все время.

— Знаешь, — говорит Мир также тихо, но голос звучит прямо у моего уха. Его губы едва касаются мочки, и все мое тело вздрагивает единым спазмом. — Ты хочешь перестать бояться.

Другой рукой Мир обхватывает мою талию, прижимает к себе. Чувствую каждый мускул, каждую линию тела. И его возбуждение, твердое и требовательное, упирается мне в низ живота. Вся ярость, все вопросы, весь страх мгновенно трансформируются в один сплошной, горячий поток желания. Он прав. Черт бы его побрал, но он прав.

Открываю глаза, смотрю на Мирослава и больше не пытаюсь ничего скрыть.

— Поможешь мне перестать бояться? — выдыхаю я ему прямо в губы.

В глазах Мира вспыхивает первобытный огонь, который я видела ночью. Улыбка слетает с его лица, сменяясь голой, ничем не прикрытой похотью. Он не отвечает, а действует.

Его рот находит мой уже не в быстром, властном поцелуе, а в глубоком, медленном, исследуемом. Язык завоевывает территорию, а руки срывают с меня свитер одним резким движением вверх. Холодок воздуха касается кожи, но тут же сменяется жаром ладоней, которые скользят по спине, к застежке бюстгальтера.

Я не отстаю. Пальцами впиваюсь в его волосы. Другой рукой лихорадочно залезаю под ткань, чтобы добраться до горячей кожи под ней. Мы не просто целуемся, мы боремся. Боремся за воздух, за доминирование, за право поглотить друг друга целиком.