Соседка снизу. Подарок на новый год (СИ) - Райс Настасья - Страница 21

— Молчит. Как будто все разъехались и забыли, что у кого-то там жизнь на этом решении зависит.

Мама медленно кивает, наливает чай в мою чашку.

— Ты знаешь, Мирослав, — говорит она, глядя не на меня, а в свою чашку, где кружатся чаинки, — иногда я думаю, что эта твоя вечная гонка, она не только ради Мии, и даже не ради денег. Ты всё ещё что-то доказываешь. Может быть… ей. Может быть, себе. Что ты можешь без неё, что ты справился.

Воздух в комнате на мгновение застывает. Мия, сидящая у моих ног, что-то бормочет своим игрушкам, не вслушиваясь в наш разговор. Но я чувствую, как каждое слово мамы падает на дно души, как камень в колодец.

— Мам, — начинаю я, но она поднимает руку, жест, знакомый с детства: «стоп, не прерывай, я ещё не всё сказала».

— Я не осуждаю. Боже упаси. Ты сделал для Мии больше, чем многие отцы делают за всю жизнь. Ты купил дом, бизнес, дал ей всё. Но дом это не только стены. И семья это не только ты и дочь. — Она отпивает чай, ставит чашку с тихим звоном. — Я видела, как ты смотрел на эту девушку… Настю. — Мама произносит её имя мягко, я бы сказал почти ласково. — У тебя в глазах была жизнь. Как будто ты не просто живешь, а снова начал чувствовать. И это меня пугает и радует одновременно.

— Почему пугает? — спрашиваю тихо. Мия поднимает голову, смотрит то на меня, то на бабушку, потом снова углубляется в игру.

— Потому что я знаю, как сильно ты можешь болеть, — говорит мама просто. — После Лены… я боялась, что ты никогда больше не откроешься, что закроешься в башне из графиков и договоров. И вот теперь… теперь ты рискуешь снова. Но я горжусь тобой за это и одновременно боюсь за тебя. Знаешь, как в том анекдоте: «Сынок, я хочу, чтобы ты был счастлив, но не слишком быстро, а то у меня сердце не выдержит такого шока».

— Она не Лена, — наконец говорю я, и звучит это немного грубо. Не хочу вспоминать бывшую, от слова совсем не хочу. — Она… она другая. Она не сбежит.

— Я верю, — кивает мама, ее глаза становятся влажными. — Я видела, как она на Мию смотрела, как гладила её по голове. Это не игра.

Мама вдруг улыбается, и морщинки у глаз складываются в лучики.

— Ты знаешь, что Мия мне сегодня сказала? «Бабушка, а Настя будет теперь с нами всегда? У неё глаза добрые, даже когда она сердится». — Мама качает головой. — Дети чувствуют фальшь и искренность.

Я опускаю взгляд на Мию. Она строит кукле дом из кубиков и сейчас что-то ей нашептывает. Лицо у неё сосредоточенное, серьезное.

— Я боюсь её напугать, — признаюсь я шёпотом. — Она вся такая… хрупкая. Независимая. А я лезу в её жизнь с потопом, ремонтом, своей настойчивостью.

— Ты не лезешь, сынок. Ты предлагаешь, — поправляет мама. — И она, судя по всему, соглашается. Только она, наверное, забыла, как это доверять.

Мама встает, подходит ко мне, кладет руку на плечо.

— Не тяни, Мирослав, и не играй в долгие переговоры. Завтра Новый год, вот и скажи ей то, что чувствуешь. Не бойся.

Поднимаю на маму взгляд. Она стоит надо мной и выглядит в этот момент мудрее всех вместе взятых.

— Ладно, — говорю я, поднимаясь. — Нам уже пора.

Мама кивает, идет на кухню, и возвращается с контейнером, прозрачным, через который видно золотистую, румяную верхушку пирога,

— Пирог возьмите с собой, Настю угостите, — произносит мама, глядя на Мию, подмигивая ей. — И что если что, у меня есть ещё тесто. И жизненные советы тоже.

— Спасибо, мам. — Беру контейнер и обнимаю ее.

Мия, услышав, что мы уезжаем, тут же начинает собирать своих зверей в сумку, деловито, как начальник штаба перед вылетом, а лицо у неё очень озадаченное.

— Папа, а мы все вместе будем завтра салют смотреть?

— Все вместе, — отвечаю я.

Мама провожает нас до двери, стоит на пороге, смотрит, как мы спускаемся. Когда я оборачиваюсь внизу, она всё ещё там, в рамке света.

— Береги их, — говорит она тихо, но я слышу. — И себя тоже.

Киваю, соглашаясь, потому что это единственная задача, которая имеет значение сегодня. И завтра. И всегда.

20 глава

Мирослав

В прихожей царит полумрак и тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием Мии у меня на плече. Захожу в квартиру осторожно, буквально на цыпочках, стараясь не разбудить. Дочка повисла на мне как маленький, теплый и безвольный груз, её светлые волосы растрепались, щека прижалась к моей шее. Она уснула еще в машине, едва мы отъехали от мамы, но я не повернул сразу домой. Вместо этого маршрут легкой змейкой свернул к Владиславу, я решил, что быстрее будет забрать документы самостоятельно, чем ждать курьера в неопределенном вечернем временном промежутке.

Из кухни, приоткрыв щель света в темноту коридора, доносится тихая музыка. Настя нас не слышит, она поглощена своим миром. И в этом есть какая-то странная, умиротворяющая интимность.

Захожу в комнату дочери. Здесь царит свой, розово-сиреневый космос. Ночник в форме луны отбрасывает на стены мягкие, голубоватые блики. Я опускаю Мию на кровать с покрывалом, усеянным единорогами, и начинаю раздевать её, стараясь не разбудить. Движения медленные, расстегиваю пуговицы на пухлой куртке, снимаю ее, потом шапку, из-под которой выбиваются влажные волосы.

И пока пальцы автоматически справляются с застежками и липучками, мысли начинают кружить. Всплывают слова мамы, сказанные со смесью мудрости и боли. «Ты всё ещё доказываешь, сынок. Не себе. Ей…»

Правда ли это? Не знаю. Честно — понятия не имею. Но щемящая правдивость этих слов застревает где-то под ребрами, как осколок. После того как Лена ушла, оставив не просто пустое место, а зияющую, кровавую рану, во мне что-то щелкнуло. Я не сломался, наоборот, закалился. Стал холодным, острым и безжалостно целеустремленным. Я стал работать не просто усерднее, я стал работать с каким-то внутренним остервенением, с яростью, которую можно было обуздать только в цифрах, сметах, новых контрактах. Чтобы Мия ни в чем себе не отказывала, чтобы у нее были самые лучшие игрушки, самая красивая комната, самые теплые куртки. Чтобы ее мир, разрушенный одним махом, был отстроен заново, не просто восстановлен, а возведен в идеальной, неуязвимой крепости, куда больше никогда не проникнет боль, предательство и пустота.

Но сейчас, глядя на ее спящее личико, на ресницы, трепещущие в полусне, я понимаю: крепость — это тоже тюрьма. И в пылу строительства я, кажется, забыл окошки, те, через которые внутрь может пробиться не просто свет, а живое, теплое дыхание другого человека.

Но встретив Настю, столкнувшись с её холодным гневом, который таял, как лёд под первым солнцем, а потом увидев её нежность к Мие, её неловкую, но искреннюю готовность принять нас в свой пока ещё чужой мир… Понял, что где-то глубоко внутри, в той самой части, которую я годами заковывал в бетон и графики, зреет тихое, неотвратимое решение: я готов. Готов рискнуть, готов приоткрыть тяжёлую, скрипучую дверь нашей крепости и впустить внутрь этот свет, яркий, живой, немного ослепительный и пугающий.

Раздев дочку, накрываю её пушистым пледом и, задержавшись на секунду, смотрю, как её грудка ровно вздымается в такт безмятежным снам. Потом тихонько, как тень, выхожу из комнаты, притворив дверь до щелчка. Оставляю вещи в прихожей и иду на кухню.

Заглядываю в приоткрытую щель и замираю. Снегурочка стоит у столешницы, освещённая мягким светом встроенной подсветки. На голове небрежный, но удивительно элегантный пучок, из которого выбились две непокорные пряди, они колышутся в такт её движениям. Она ловко, почти профессионально режет картошку ровными ломтиками и вполголоса подпевает песне, её голос тихий, немного глуховатый, но чистый, и в нём слышится какая-то детская, беззаботная нота.

Но будто почувствовав тяжесть моего взгляда на себе, она резко поднимает голову. И на её лице, сначала лёгкое испуганное недоумение, будто поймала себя на чём-то сокровенном, медленно, как рассвет, расплывается улыбка.

Не говоря ни слова, я захожу на кухню и прикрываю за собой дверь.