Соседка снизу. Подарок на новый год (СИ) - Райс Настасья - Страница 8

Этот немой вопрос, эта сцена — моя дочь, доверчиво прижавшись к этой женщине, — ломает моё сопротивление. Не потому, что она меня победила. А потому что она оказалась права. В этом беспорядке должен быть хоть один лучик нормальности. Хоть один праздничный якорь.

Я громко, сдавленно вздыхаю, выпуская в морозный воздух целое облако пара, словно выпускаю из себя последние аргументы.

— Ладно, — капитулирую я. — Но это будет быстрая операция. Понятно?

— Понял, командир! — рапортует Мия, отдавая мне смешное подобие чести.

Настя аккуратно отцепляет от себя ребёнка и открывает дверь, чтобы усадить ее внутрь. Перед тем как самой сесть на пассажирское сиденье, она ловит мой взгляд. И на её губах — не улыбка победителя. Это что-то другое. Мягкое, почти одобрительное. Как будто она говорит: «Правильное решение». И почему-то от этого в груди становится не тесно от добавленных хлопот, а, наоборот, как-то просторнее и… светлее.

Сажусь за руль. План рухнул. Но на его месте возникло что-то новое. Не просто список задач, а миссия с непредвиденным пунктом «ёлка». И с неожиданным союзником на пассажирском сиденье.

8 глава

Захожу в супермаркет с чётким планом: войти, взять стандартный набор (гирлянда, шары, дождик), оплатить, уйти. Максимум десять минут. Но план рушится на пороге, потому что со мной — Мия, которая уже через три секунды растворяется в лабиринте стеллажей с криком: «Папа, смотри, Снежная королева во весь мой рост!». И Настя, она замирает под потолком, увешанным тысячами мерцающих огней, и её лицо в этом отблеске теряет всю свою дневную суровость. Она просто стоит, а я любуюсь ей.

— По какому принципу выбираем? — спрашиваю я, подходя к Насте. Мой голос звучит слишком деловито для этого места. — Цветовая гамма? Размер бюджета? Скорость сборки?

Снегурочка медленно опускает взгляд на меня, и в её глазах ещё плавают отражения гирлянд.

— По принципу «нравится — не нравится», — говорит она просто. — Это же не смета, Мирослав.

Она права. Это не смета. И я, похоже, забыл, как работает принцип «нравится — не нравится» вне Excel-таблиц.

Я следую за ней по проходам. Настя не хватает всё подряд, она выбирает очень внимательно. Берёт в руки шарик в виде шишки, покрытый искусственным инеем, смотрит на свет, поворачивает. Кладет обратно. Находит другой — темно-бордовый, матовый, тяжёлый. Вешает его на согнутый палец и смотрит на меня.

— Этот, — говорит она. — Он похож на замерзшее вино. Или на закат в декабре.

Я не знаю, как выглядит закат в декабре, в это время обычно на созвонах. Но я киваю.

— Берём.

Кладу хрупкий шар в корзину. Он лежит там, как артефакт. Как доказательство того, что кто-то здесь выбрал что-то просто потому, что это напоминает закат.

Мия находит нас, волоча за собой гигантского голубого оленя с галстуком-бабочкой.

— Это для тебя, папа! Чтобы в кабинете стоял! — её глаза горят.

— Он не впишется в эргономику пространства, — автоматически возражаю я, но Настя уже берёт оленя у неё из рук.

— Напротив, — говорит она, водружая игрушку мне в руки. — Идеальный арт-объект. Напоминание о том, что не всё в жизни должно быть эргономично. Иногда нужен просто олень с галстуком-бабочкой.

Я стою с этим дурацким оленем в руках и чувствую, как трещина в моем внутреннем уставе расходится еще на миллиметр. Они обе смотрят на меня — одна с надеждой, другая с вызовом в уголках глаз.

— Ладно, — сдаюсь я, бросая оленя в корзину рядом с бордовым шаром и гирляндами. — Но он отвечает за новогоднее настроение. Если не справится — увольнение.

У кассы происходит нечто, что окончательно выбивает меня из колеи. Я, конечно, плачу. Но когда кассирша начинает упаковывать хрупкие шары в тонкий целлофан, Настя мягко, но уверенно останавливает её.

— Можно я сама? — и, не дожидаясь ответа, начинает заворачивать каждый шар в несколько слоев мягкой бумаги, которую взяла тут же, с полки. Её пальцы движутся быстро, бережно, без суеты. Она не просто упаковывает. Она… обеспечивает сохранность. Вкладывается в эти безделушки.

Мы выходим на улицу. Я несу самый тяжёлый пакет. Настя — тот, где мишура. Мия скачет вокруг, размахивая небольшим пакетиком с конфетти, которое ей наконец-то купили.

— Куда дальше? — спрашиваю я.

— Теперь — главное, — говорит Настя, садясь в машину. — Ёлка.

Сажусь в машину и смотрю на неё через зеркало заднего вида. Она прижимает к себе пакет с шарами, будто боясь, что они разобьются по дороге. И в этот момент я больше не вижу в ней разгневанную соседку или сложного партнёра по ремонту. Я вижу женщину, которая с серьезностью полководца только что провела операцию «Захват праздника». И победила. В том числе — меня.

И одно я знаю точно, этот Новый год мы встретим вместе.

После покупки елки мы, наконец, едем домой. Веду машину, а в голове уже автоматически выстраиваю план на вечер: установка ёлки, ужин, укладка Мии, а потом… потом несколько часов работы над проектом «Омега», пока мир будет готовиться к празднику. А завтра с раннего утра работа в квартире Насти. Нужно хоть половину сделать.

Тишину в салоне нарушает мелодичный звонок. Настя, сидящая рядом, смотрит на экран, и её лицо на мгновение становится осторожным, закрытым. Она берет трубку.

— Привет… Да, всё в порядке… Нет, ничего страшного, просто соседи… — Она говорит тихо, отворачиваясь к окну, но в салоне тихо, и я невольно слышу. — Да, я буду дома. Одна. Как и планировала… Нет-нет, не надо, всё хорошо. Правда. Хорошо. Пока.

Снегурочка кладет телефон на колени, и какое-то время просто смотрит в темноту за окном. Её профиль кажется особенно хрупким в мелькающих огнях фонарей. Фраза «буду дома одна» повисает в воздухе тяжелым, одиноким эхом. Она произнесла это так просто, как констатацию факта, но в этой простоте было столько… привычной горечи. Как будто давно смирилась.

У меня в горле застревает какой-то комок. Хочу что-то сказать. Предложить… Но мой мозг, привыкший к переговорам, в этот момент выдаёт только пустоту.

— Тётя Настя… — начинает Мия своим звонким голосом, нарушая тягостное молчание. — Ой, Настя! — поправляет она себя и лучезарно улыбается. Я сегодня слышал, как снегурочка мягко попросила её не использовать это «тётя». «Просто Настя, ладно? Я пока ещё не тётя.». Для Мии, кажется, это стало знаком особого доверия.

Настя оборачивается к ней, и её лицо смягчается, оттаивая от ледяной маски одиночества.

— Слушаю тебя, — говорит она, и в голосе снова появляются тёплые нотки.

— А ты… — Мия подтягивается поближе к передним сиденьям, глаза, огромные и синие в полумраке, полны самой искренней, безоружной надежды. — А ты будешь с нами ждать Деда Мороза? И смотреть салюты в окно? А ещё можно зажечь бенгальские огни! Папа купил целую коробку!

Дочка выпаливает это всё одним дыханием, и её слова висят в тёплом, хвойном воздухе салона как самое естественное и неоспоримое предложение в мире. Вижу, как Настя замирает. Она смотрит на Мию, и ее лицо, освещенное мерцанием уличных фонарей, становится удивительно мягким. Потом взгляд коротко — на долю секунды, но невероятно остро — скользит по мне. В глазах мелькает целая буря: неловкость, смущение, какая-то глубокая, щемящая нежность к ребенку и… страх. Настоящий, почти животный страх. Страх нарушить хрупкие границы, стать навязчивой, поверить в эту сладкую сказку, которая с рассветом может рассыпаться, оставив лишь осадок неловкости и пустоту привычного одиночества.

Снегурочка молчит, прикусив нижнюю губу, и эти несколько секунд кажутся вечностью, наполненной тиканьем поворотника, запахом ёлки и громким биением моего собственного сердца где-то в основании горла. Она смотрит в свои колени, и кажется, вот-вот произнесет вежливый, убийственный отказ.

Я резко поворачиваю руль и припарковываюсь у нашего подъезда с характерным скрежетом шин по утрамбованному снегу. Глушу двигатель и поворачиваюсь к ней всем корпусом, преодолевая сопротивление собственной осторожности.