Фиктивные бывшие. Верну жену (СИ) - Гесс Ария - Страница 17

— Да обычный сотрудник, — отвечает он слишком быстро. — Помнишь, Маргарита Львовна, из экономического? Пожилая дама, ей скоро на пенсию. Она единственная, кто был свободен.

Маргарита Львовна… Я смутно припоминаю строгую женщину в очках. Слова Марка должны были успокоить, но интуиция кричит об обратном.

— Понятно… — слово царапает горло, как битое стекло.

Закончив разговор, я еще долго сижу в тишине, а потом, не выдержав, набираю номер Стеши.

— Стеш, привет. Прости, что поздно. У меня странный вопрос, — тараторю, не давая ей опомниться.

— Для тебя — что угодно. Что стряслось? Ты сама не своя.

— Скажи, а Маргарита Львовна из экономического… она в командировку с Марком уехала?

Стеша на том конце провода смеется.

— Марго? Нет, конечно. Она на больничном уже вторую неделю, у нее давление скачет. Марк сам ей отпуск подписал.

Мир под ногами качнулся и поплыл. Он солгал. Так просто, так буднично. Холодная, липкая змея подозрения, которая до этого лишь тихо шевелилась где-то в глубине души, теперь подняла голову и вонзила свои ядовитые зубы прямо в сердце.

Неделя его отсутствия тянулась, как вечность. А когда Марк, наконец, вернулся, я была готова. Готова выложить все — про беременность, про его ложь, про свои страхи. Я ждала его, репетируя в голове слова, но вместо долгожданного разговора наедине в дверях нашего дома появился сущий дьявол во плоти.

Анастасия Семеновна.

— Я так и знала, что без меня вы тут не справитесь, — заявила она с порога, окинув меня ледяным взглядом. — Вид у тебя, девочка, прямо скажем, нездоровый. Марк тебя хоть проверял перед тем, как домой завести?

Злость прокатывается по телу повсеместно.

А потом подъезжает машина, и из неё выходит он… Причина моих бессонных ночей, страхов и… трепета.

Я влетаю в его грудь, крепко обнимая торс, а он уже привычно целует мою голову.

— Я так скучала, — поднимаю голову и целую его в губы. Марк чмокает меня в ответ, а потом как-то странно отстраняется, глядя мне за спину.

И я даже знаю, кого он там видит.

Марк подходит к матери и дежурно приветствует ее.

— Я поживу у вас пару дней, приведу ее, — кивает на меня, — в чувство. А то заразит тебя чем-нибудь.

— Мама, — громыхает Марк, но она лишь закатывает глаза, поворачивается и заходит в дом.

Она явно осталась, чтобы превратить остатки моей нервной системы в пыль. Каждый ее взгляд, каждое слово пропитано ядом. Она критиковала все: как я готовлю, как одеваюсь, как дышу. И с каждым часом ее присутствия низ живота начинало тянуть все сильнее и сильнее. Тупая, ноющая боль становилась почти невыносимой.

Марк, видя мое состояние, старался быть рядом, но его мать постоянно уводила его для каких-то «важных» разговоров. А вечером он снова закрылся в кабинете, разговаривая по телефону.

Я сижу на диване в гостиной, обхватив живот руками, и слушаю, как Анастасия Семеновна рассуждает о том, что «некоторым женщинам просто не дано быть хорошими женами». Боль в животе становится острее. Мне нельзя нервничать. Врач предупреждала.

Все. Хватит.

Я поднимаюсь на ватных ногах. Мне прямо сейчас нужно рассказать ему, иначе его мать, словно яд, заполнит меня полностью, и это уже вредит маленькому комочку внутри меня.

Дверь в кабинет оказывается приоткрыта. Я подхожу тихо и прислушиваюсь, не разговаривает ли он по телефону, не желая его отвлекать, и уже заношу руку, чтобы постучать, как слышу его голос. Низкий, приглушенный, но я отчетливо разбираю каждое слово.

— … вопрос с разводом уже почти решен, я женюсь на Катерине сразу же, как только избавлюсь от Лики. Да, я все устрою. Просто дай мне еще пару дней.

Звук в ушах пропадает. Воздух становится вязким, как сироп, и я не могу сделать вдох.

Катерина.

Рыжая бестия с того вечера. Его родители говорили правду. Все было правдой.

Я — лишь результат его ревнивого порыва. Первый попавшаяся, от которой он хочет избавиться…

Пол уходит из-под ног. Я отшатываюсь от двери, зажимая рот рукой, чтобы не заплакать. В глазах темнеет. Единственное, что я успеваю почувствовать, прежде чем провалиться в темноту, — это острая, режущая боль внизу живота.

32

Сознание возвращается медленно, неохотно, словно продираясь сквозь толщу вязкой, мутной воды. Первое, что проникает сквозь эту пелену, — монотонный, ритмичный писк. Затем — стерильный, больничный запах, который щекочет ноздри и вызывает приступ тошноты. Тело кажется чужим, налитым свинцом, а веки — склеенными суперклеем.

— …анализы в норме. Просто переутомление и нервное истощение на фоне гастрита. Мы поставили капельницу, ей нужно больше отдыхать, — доносится незнакомый мужской голос.

— Я понял. Спасибо, доктор.

Но этот голос… Низкий, с хрипотцой… голос Марка. Хочется открыть глаза, позвать его, но тело не слушается. Паника ледяной змеей начинает шевелиться где-то в солнечном сплетении. Я вспоминаю все то, что слышала, и меня словно насквозь пронзают.

Слышится вибрация телефона, а затем приглушенные шаги Марка, удаляющиеся от меня.

— Да… Нет, я не могу сейчас говорить… Буду через час.

Дверь тихо щелкает, и в палате воцаряется звенящая тишина, нарушаемая лишь писком аппарата. С неимоверным усилием заставляю веки дрогнуть и раскрыться. Размытое белое пятно потолка постепенно обретает четкость. Все тело ломит, а внизу живота тянет тупой, ноющей болью.

Дверь снова приоткрывается, и в палату заглядывает молоденькая медсестра.

— О, вы уже очнулись! Как себя чувствуете?

— Что со мной? — голос сиплый, едва узнаваемый.

— Не волнуйтесь, ничего страшного. Обычный обморок из-за переутомления, — щебечет она, поправляя капельницу. — Ваш муж так переволновался, от врачей не отходил.

Муж… Слово режет слух.

— Скажите, а… — вопрос застревает в горле, страх сковывает язык. Не успеваю спросить про ребенка, как дверь распахивается снова, на этот раз без стука.

На пороге стоит отец Марка, Александр Александрович. Его холодный, оценивающий взгляд впивается в меня, не оставляя и намека на сочувствие.

— Оставь нас, — грубо бросает он медсестре, и та, испуганно вздрогнув, тут же испаряется из палаты.

Он проходит вглубь комнаты, отодвигает стул и садится рядом с кроватью. Его дорогая, идеальная одежда и аура власти кажутся в этой стерильной обстановке чем-то чужеродным и угрожающим.

— Марк скоро женится, — говорит ровно, безэмоционально, и от этого слова бьют еще больнее. — На Катерине Ларской. Я подумал, тебе будет интересно взглянуть на то, кем она вообще является.

Он достает планшет и начинает листать фотографии. Роскошные виллы на побережье, частный остров с высоты птичьего полета, яхты, самолеты.

— Ты ведь не знаешь Марка, девочка, — продолжает он, убирая планшет. — Он целеустремленный, жесткий. Дети сейчас? В разгар его карьерного взлета? Он избавится от твоего ребенка в тот же миг, как только узнает о нем. Поверь, я знаю своего сына.

Вздрагиваю от того, что он все знает, и с каким холодном произносит эти ужасные слова.

— Нет… — шепот срывается с губ.

— Да. Поэтому я здесь. Я предлагаю тебе решение. Тихое, цивилизованное. Избавься он него. Я оплачу лучшую клинику в Швейцарии, любые твои капризы. И компенсацию, разумеется. Ты молодая, красивая. Зачем тебе этот прицеп? Еще выйдешь замуж, родишь в нормальной семье.

Слезы обжигают глаза, текут по щекам, падая на больничную простыню. Хочется встать, убежать, но тело словно парализовано. Он протягивает руку, пытаясь коснуться плеча, но его жест заставляет отшатнуться.

— Нет… — плачу почти навзрыд. — Нельзя делать аборт при первой беременности… Есть риск… риск потом вообще не иметь детей… Я не убью его… Никогда!

Истерика накрывает с головой, тело начинает сотрясать в беззвучных рыданиях. Я хочу закричать, чтобы позвать на помощь, но он резко подается вперед, зажимая мне рот своей широкой, холодной ладонью.