Зверь на миллиард долларов (ЛП) - Хейл Оливия - Страница 12

— Нет, не смог.

— Какая жалость, — мне хотелось хорошенько рассмотреть этого парня.

Но Блэр ни капли не звучит расстроенной, когда говорит:

— Да, очень большая.

Я кладу руки на бортики джакузи. Холодный воздух кусает кожу — резкий контраст с теплой, бурлящей водой внизу. Это первый раз после благотворительного вечера, когда мы заговорили о чем-то, кроме рабочих тем.

— И чем же ты занималась? Пытала этих бедных душ бесконечными раундами в шарады?

Ее глаза сужаются, принимая то самое выражение, к которому я привык. Хорошо.

— Нет, — говорит она. — Я об этом даже почти не заикалась.

— Удивительно, — я откидываю голову на край ванны и смотрю на небо. Солнце начинает садиться, ясное небо темнеет вдоль бесконечных краев.

— Что ты обсуждал с Томасом Йорком? На благотворительном вечере?

Я подавляю желание застонать.

— У тебя когда-нибудь была мысль, которую не озвучивала вслух? — спрашиваю я. Это скверный вопрос. Я не смотрю на нее, чтобы увидеть, попала ли стрела в цель — воображаемая боль на ее лице и так достаточно мучительна.

— Да, — говорит она резко. — У меня прямо сейчас возникло много мыслей о тебе, которые не собираюсь озвучивать вслух.

Глядя в небо, туда, где она не может этого видеть, я позволяю губам скривиться в улыбке. Шерсть дыбом.

— Сдержанность. Как оригинально.

— Я проявляю ее каждый день на работе, — говорит она. — Даже ты не можешь сказать, что я веду себя хоть на каплю меньше, чем совершенно вежливо.

— Ведешь, — признаю я. И вопреки самому себе, ловил себя на том, что скучаю по нашим перепалкам во время тех механических диалогов, которые мы вели по поводу «Би. Си. Адамс». Блэр избегала меня как чумы, передавая все соображения через Джину.

Именно так, как я ее и просил.

— И ты не можешь сказать, что я не выполнила свою работу, потому что я знаю, что делаю ее хорошо.

Джина высказала ту же мысль буквально вчера. Вы говорили, что она будет неопытной, сэр, но пока ее идеи в основном попадают в самую точку.

— Посмотрим, — говорю я. — Я еще не получил прибыли.

— Получишь, — говорит она. — Я слышала, кстати, что Брайс Адамс раздавлен.

Я наклоняю голову вперед и обнаруживаю, что она пристально смотрит на меня. На ее щеках румянец — то ли от жара, то ли от холода, — а в золотисто-карих глазах вызов. Ни у кого больше нет такой гаммы — пшеница, мед и шоколад, и ни единого сантиметра фальши.

— Ты с ним разговаривала? — спрашиваю я.

— Нет. Но наши круги общения пересекаются.

О да, ее круг. Все те люди, что терлись рядом с Блэр ради дурной славы или известности. Потому что она частенько была притчей во языцех — младшая сестра миллиардера Коула Портера, последняя в ряду неудавшихся светских предпринимательниц. Прекрасные друзья, ничего не скажешь.

— Если он так раздавлен, не следовало втаптывать наследие семьи в грязь, — ровно произношу я. — Ему некого винить, кроме самого себя. Ну, еще отца. И деда.

Блэр поднимает руку, чтобы провести по затылку. Слегка приподнявшись из воды, она являет моему взору мокрое пространство груди и изгибы. Я заставляю себя отвести взгляд и игнорировать два черных треугольника, которые скрывают их от меня.

— А что будет со всеми сотрудниками, которых ты увольняешь? — спрашивает она.

Хорошо, думаю я. Продолжай изводить меня подобными вещами, и я мигом перестану замечать твою красоту.

— Не знаю. Это не моя проблема.

Ее глаза сужаются. В них неодобрение.

— Они были твоими сотрудниками вплоть до того дня, как их сократили.

— Да, и сократили на тех же условиях, на которые они согласились, когда нанимались в «Би. Си. Адамс». С выходным пособием и всем прочим, — голос понижается. — Я не Томас Йорк. Я не содержу благотворительную организацию, Блэр.

— Я это знаю, — щеки вспыхивают еще сильнее — я знаю, Блэр ненавидит, когда с ней разговаривают так, как я только что, тем тоном, который подразумевает, что она ничего не смыслит в жизни.

— На самом деле ты хочешь сказать, что чувствуешь неловкость от мысли, что работаешь на кого-то вроде меня, — говорю я.

— Нет. Я понимаю, почему приходится увольнять людей. Просто это...

— Аморально? Не в первый раз слышу, — я позволяю взгляду блуждать от нее к гигантским соснам, окружающим нас, с напускным скучающим выражением лица.

Она оставляет спор, но я не чувствую того привычного прилива успеха. Продолжай, шепчет голос в голове. Брось мне вызов.

— Ты утверждал, что хорошо катаешься на лыжах, — говорит она вместо этого. Тон голоса такой же холодный, как колкий воздух вокруг — то уютное дружелюбие, которое она проявила ко мне, когда только сел в джакузи, исчезло. Это сделал я, испортил ей настроение так же верно, как порчу большинство вещей.

— Так и есть, — говорю я. Как и ко многому в жизни, к лыжам я пришел поздно, гораздо позже Коула и Блэр — вечно путешествующие родители отправили их к инструктору раньше, чем те научились ходить.

Блэр этого не знает.

— Я тоже, — говорит она. — Тогда с нетерпением жду возможности посоревноваться с тобой.

Ах. По какой-то глупой причине я ожидал, что мы с Коулом пойдем кататься вдвоем, как раньше. Подначивая друг друга на более дерзкие трассы. Тот азарт от того, что добрался до подножия раньше него.

С Блэр... не хочу, чтобы она заставляла себя ехать так же быстро, как я. В голове прокручиваются сценарии, где она переворачивается или несется напролом и заканчивает со сломанной конечностью. Ее прекрасное лицо, искаженное болью. И я, объясняющий все это Коулу.

Она ошибочно принимает мое колебание и качает головой.

— Ладно. Тогда бойся, — но в тоне звучит искреннее недоумение.

Черт. Что бы я ни делал или чего бы не делал с ней, все почему-то получается неправильно, и я знаю, что это моя вина.

Всегда моя вина.

— Я ухожу в дом, — она поднимается из дымящейся воды. От этого зрелища невозможно скрыться — от ее тела, близкого к полной наготе. Черное бикини почти ничего не прячет.

Пространство влажной, медового цвета кожи. Тонкая талия, полная грудь, и когда она поворачивается, чтобы выбраться, — длинные ноги и крепкая задница. Ее тело так же великолепно, как и лицо. Я подозревал это годами. Подтверждение этого заставляет все тело напрячься.

Словно в трансе, я перевожу взгляд от ее подтянутого живота к недоверию в глазах, когда Блэр ловит меня на том, что за ней наблюдаю. Долгий миг мы просто смотрим друг на друга сквозь пар джакузи.

Затем она краснеет, и на этот раз не от холода.

— Что ж, — произносит она едва слышно, плотно оборачивая вокруг себя полотенце. И затем исчезает внутри, оставляя меня наедине с скверными мыслями и ноющим телом.

7

Блэр

Ник меня оценивает. Буквально пожирает глазами, и невозможно ошибиться насчет того голода, который вижу в его взгляде. Впервые за те восемь лет, что я его знаю, он смотрит на меня как на женщину — как на кого-то, не являющегося избалованной младшей сестренкой Коула.

Этот взгляд вновь разжигает старую дурацкую влюбленность. Несмотря на его слова, на их резкость, на постоянные замечания. У тебя хоть раз бывает мысль, которую ты не озвучиваешь? Или как-то раз, два года назад: У тебя что, нет очередной провальной линии одежды, которую нужно запустить? Это ранило и постепенно сводило на нет влечение к нему. Я думала, оно почти исчезло.

Но его взгляд вернул все назад.

И даже больше — теперь я осознаю, что имею власть над ним. Не ту власть, которую он готов уступить, но все же власть. Какая-то его часть, по крайней мере, хочет меня.

Эта мысль не дает уснуть. Лежа в гигантской кровати в одной из гостевых комнат, я смотрю на потолок из соснового дерева и игнорирую оленьи рога, висящие на противоположной стене. Он в постели, в комнате совсем недалеко отсюда. О чем Ник думает?