Казачонок 1861. Том 5 (СИ) - Алмазный Петр - Страница 25

Я попробовал было отказаться, но меня даже слушать не стали. На столе появилась миска с постной кашей и кружка воды.

— Чаю только нет, — виновато сказала Татьяна Дмитриевна.

— У меня имеется чутка, — ответил я и полез в рюкзак, доставая мешочек.

Меня уложили на топчан в углу. С него согнали Ваньку, отправив на полати.

— Там тепло, — сказала мать, подтыкая ему под бок старую подушку. — Только не ворочайся, а то грохнешься.

— Не грохнусь! — гордо заявил Ванька и с видом победителя поглядывал сверху вниз.

Я наконец смог вытянуть натруженные ноги, просто лежал, глядел в потолок и слушал, как потрескивают дрова в печи.

Вдруг вспомнил: в прошлой жизни у нас в деревне в детстве тоже полати были, почти под самым потолком. Спал я на них всего несколько раз. Маленького боялись класть, а уж когда подрос, других мест хватало. Ощущение — как на третьей полке в поезде едешь: вроде и лежишь, а голова почти в потолок упирается. Расстояние там было всего с полметра.

Обычно там отец лук раскладывал сушиться. Да еще зелёные помидоры в валенки пихали — чтобы доходили и краснели. Тепло почти всегда от печи, да и солнечные лучи туда считай не добираются. Не заметил, как провалился в сон.

А утром меня разбудил запах каши и аромат свежезаваренного чаю.

Разговор с Татьяной Дмитриевной в тот день вышел долгим и довольно утомительным. Настя только успевала мне чаю подливать. Ванька крутился неподалеку, пытаясь понять, о чем мы таком важном толкуем, у него совета не спросив.

Я объяснил, что Насте, а значит и всей её семье теперь угрожает опасность. И шанс тому немалый. Здесь, в Пятигорске, я защитить их не смогу никак. Поэтому и предложил Тетеревым перебраться в Волынскую.

Там можно будет подумать, лавку какую открыть. Тем более знаний у Татьяны Дмитриевны хватает, да и Настя, дочка видного купца, в своё время у батюшки рядом крутилась, опыта набралась.

Еще был один вариант, о котором я рассказал Татьяне Дмитриевне. Речь шла о наших садах с яблоками и моей задумке заняться их переработкой. Там, как ни крути, хлопот немало будет, да и пригляд нужен, а мне с моими планами обеспечить его будет тяжело. Особенно после последних договоренностей с Андреем Павловичем — чую, времени на хозяйство и вовсе не останется.

А так я предлагал Татьяне Дмитриевне заняться этим делом: пастилу, значит, делать на продажу из наших яблок, да контролировать выгонку спирта и изготовление разных настоек. Процесс трудоемкий, учиться ему еще и учиться. Я и сам его только по верхам понимаю, и чую — напрячься придется знатно.

Сказать, что она была в восторге от таких перемен, нельзя. Но и резкого отказа я не получил. Да и, собственно, не держало их в Пятигорске ничего, кроме дома да работы прачкой. Опостылела и самой Татьяне Дмитриевне такая жизнь. Вон даже не знала, как дочке на приданое собрать, а ей, между прочим, уже замуж пора, по словам матери.

В итоге я её уговорил. Дом решили пока просто сдать. Сейчас не сезон для отдыхающих, но военному ведомству офицерам частенько жилья не хватает, так что сдали сразу до лета. А там решили проведать Пятигорск, ну и продлить договор или что-то поменять.

Часть вещей мы оставили у Михалыча в Горячеводской. Но два возка загрузили знатно. Второй, кстати, мне Клюев вернул как трофей, да еще за поимку варнаков премию обещал в скором времени выправить.

Вот мы эти два возка и нагрузили. Настя сидела на облучке того, что мы в Ставрополе у извозчика Елисея прикупили, а я — на втором, трофейном.

Выехали мы из Пятигорска второго марта 1861 года.

День выдался солнечный, и на душе было как-то легко и спокойно. Я, конечно, понимал, что взвалил на себя очередную ношу в виде целого семейства Тетеревых, но поделать с собой ничего не мог. Не буду больше глядеть влюблённо на Настю — не оттого, что самому не хочется, а просто не гоже девке жизнь портить. Еще влюбится в малолетку, не дай Бог согрешим, а там… Даже думать не хочу.

Надо поскорее замуж её выдать за человека хорошего, ну и помочь. А там, глядишь, со временем вместо любимой девицы обрету в ней хорошего друга, ради которого и горы свернуть не грех.

А гормоны… Ну, дык дело понятное, от них никуда не денешься. Не будь у меня сознания Алексея Прохорова из двадцать первого века, я бы, небось, еще тогда в палатке согрешил.

Я слушал неумолкающего Ваньку, поглядывал по сторонам, прикидывая, что через день-два дорогу развезет. И мы вот прям успели тютелька в тютельку. А потом на какое-то время эта дорога станет одним мучением. Как-никак март уже на носу.

Мерин сопел, Звездочка, что теперь бежала слева от моего облучка, фыркала, а я время от времени оборачивался назад, поглядывая, как там Настя справляется, да останавливался проверить, всё ли у них с Татьяной Дмитриевной путём идет.

Но, к моему удивлению, девушка освоилась и, похоже, даже какое-то удовольствие стала получать от управления возком.

Я уже стал присматривать место для стоянки и в итоге выбрал знакомую небольшую ложбинку рядом с перелеском. Эх, когда листочки на деревьях появятся, явно повеселее будет, но что уж теперь. Радует, что ждать осталось недолго.

Спустили возки в ложбинку и поставили так, чтобы ветер сильно не задувал. Ванька всё крутился подле меня, пытаясь во всем помочь и всему научиться: и палатку ставить, и печку в ней раскочегаривать. Еще мы с ним коней распрягли да обиходили, потом овса насыпали, да укрыли попоной и старыми шкурами.

Повечеряли приготовленным на костре кулешом с мясом, которое я в Пятигорске в дорогу взял. Надоело одним вяленым питаться — прикупил кусок баранины на базаре.

Семейство Тетеревых расположилось в палатке, в тепле, а я устроился возле костра караулить. Укрылся буркой почти с головой, так что караульный из меня в эту ночь был так себе.

Хорошо, что со мной мой бдительный сокол: Хан, ежели что почует, меня в тот же миг подымет. Но, к счастью, никто нас так и не потревожил. Видимо, у всего на свете есть предел. Надеюсь, предел неприятностей, что сыплются на меня словно из рога изобилия, наконец настал.

Утром тронулись рано, а я, поднявшись первым, начал этот день с кофе. Не каждый день удается так взбодриться, и оттого напиток сей доставляет массу удовольствия.

За ночь грязь на тракте успела схватиться коркой, ехать стало немного полегче, и мы довольно бодро покатили в родную для меня станицу.

Чуток перевалило за полдень, и мы наконец добрались до Волынской. Какая-то щенячья радость предвкушения встречи с родными охватила меня. Соскучился, что уж говорить.

И как бы я ни пытался строить из себя взрослого и самостоятельного казака, в тот момент мне захотелось просто соскочить с облучка и, сверкая пятками, домчаться до дома, возможно даже с улюлюканием.

Собаки подняли лай сразу. То тут, то там из-за плетней высовывались лица кумушек. Я поздоровался со встреченными стариками, что-то бурно обсуждающими на перекрестке двух основных станичных улиц.

У нашего двора меня первой заметила Маша. Она с подружками носилась, видно, неподалеку от дома. Сорвалась с места, как мне показалось, даже с пробуксовкой — валенки проскальзывали по наледи на тропке.

— Гри-и-иша! — крикнула она и, не дав мне слезть и даже толком остановить возок, вскарабкалась ко мне на облучок и обняла.

— Дра-ту-те, — повернулась она к изумившемуся Ваньке.

— Здравствуйте, — неуверенно сказал малец.

Я расхохотался от этой сцены.

— Знакомься, Машенька, это Ваня. Ваня, это Маша, — представил я.

В ответ она учтиво поклонилась, впрямь как на приеме в каком-нибудь дворянском собрании. И где только увидала, егоза.

— Я тебя ждала, скуча-ла… — протянула она и снова давай обниматься.

Я всё это время тихо подводил лошадку к воротам и уже остановил возок возле них. Калитка распахнулась, и из неё вышла Алена.

— Живой… Слава тебе, Господи, — выдохнула она.

Я подошел и обнял названную сестренку.