Казачонок 1861. Том 5 (СИ) - Алмазный Петр - Страница 29

Ну что ж, остается только ждать, как эти изменения затронут наш край. А то, что это непременно произойдет, я нисколько не сомневаюсь. Да, у нас крепостных в станицах не имеется, но вон в том же Ставрополе вполне себе помещики, душами владеющие, есть. Да и народ, получивший долгожданную свободу, будет больше перемещаться по империи, а значит, потянется наверняка туда, где земель побольше.

У кого-то в толпе вырвалось:

— Господи…

Кто-то рядом перекрестился. Кто-то нервно хохотнул. Священник дочитал и выдохнул наконец. Наступила на какое-то время тишина.

Уже на площади казаки активно принялись обсуждать услышанное, строить догадки касательно того, повлияет ли как-нибудь это на нашу жизнь.

— Выходит, мужика-то освободили. Кончилась ноне воля барина, — прошамкал старый казак Анисим, теребя ус.

— Ну, глядишь, полегче народу русскому жить станет, — вторили ему. — И тепереча порядок другой выходит.

— А чего по порядку-то? Царь сказал — и все, значит, так и будет!

— Царь сказал — это да, — вмешался третий.

— Да вот помещикам-то, глядишь, не люб манифест энтот, и взбунтоваться могут, — предположил Трофим Бурсак.

— Найдут укорот и на них, коли царь-батюшка так повелел.

Сзади кто-то не выдержал:

— Да какие глупости вы тут гуторите, казаки, чего нам-то переживать! Радоваться надо! Мужик воли дождался, это дело Господу Богу нашему любо! Мы, чай, в крепостях никогда не бывали, а мужику тяжко приходилось, вы ли не слыхали, как оно у помещиков-то живется?

— По-разному живется, — ответили из толпы. — Разное слыхал.

— То-то же!

Священник, вышедший к казакам, снова перекрестился и тихо проговорил, будто сам себе:

— За Богом молитва, за царем служба не пропадает.

Площадь загудела сильнее. Уже не шепотом, а разговорами.

— А землю им дадут? — спросила кумушка у стоящей рядом товарки.

— Землю… — фыркнула та в ответ. — Дадут, куда же мужик без земли-то. Да вот только, лишь бы не обманули лапотных, — вздохнула она.

— Не болтай, Лукерья! — тут же одернул ее муж. — Царь-батюшка повелел — значит, все, по совести, будет, по правде!

— Ага, казаки, — буркнул кто-то. — А иногородние в станицу тепереча потянутся? Теперь они цену на промыслы разные собьют — вот увидите.

Я слушал все это и ощущал, что даже у нас, на фронтире империи, на самом ее краю, этот манифест задел умы каждого. Я даже представить не мог, что сейчас происходит в каком-нибудь черноземном Воронеже или на уральских заводах, где крепостные порой трудились в скотских условиях.

Народ начал потихоньку расходиться, продолжая по дороге обсуждать, спорить, пересказывать и строить догадки.

Я подошел к Строеву, пока он на минуту остался один.

— Гаврила Трофимович, — сказал тихо. — Бумага сегодня только пришла?

Он глянул на меня внимательно.

— С утра, Гриша, гонец привез из Пятигорска.

— Потому и в церкви читали?

— Потому, — кивнул он. — Народ все равно на службу идет. Да и Прощеное воскресенье. Видать, не просто так пятое марта обнародовать манифест там, — он поднял указательный палец вверх, — решили.

Я еще с минуту постоял рядом с атаманом, размышляя, пока станичники не обступили его со всех сторон.

Люди расходились кучками, спорили, махали руками. Кто-то уже умудрился по памяти пересказать часть манифеста.

Я отступил к краю площади и вдохнул первый весенний воздух.

— Гриш, — тихо окликнул меня Аслан. — Домой?

— Домой, — кивнул я.

Мы всей семьей пошли к дому, и чем дальше, тем становилось тише. Только грязь под сапогами чавкала.

Алена, зайдя в дом, поспешила накрывать на стол, к ней присоединилась Настя. Татьяна Дмитриевна убежала к себе — видать, тоже что-то наготовила. Обедать в этот праздничный день мы собирались все вместе.

Только я сунулся в сени и приоткрыл дверь, как почуял запах блинов, и живот непроизвольно отозвался урчанием. Меня шутя прогнали во двор, чтобы под руками не мешался.

Дед курил трубку, сидя на чурбаке возле самого крыльца, Аслан переминался с ноги на ногу, видать, переваривая услышанное сегодня. А я приглядывал за Машкой, что разбесилась нынче и носилась по двору за Ванькой с какой-то хворостиной, то и дело валясь в мокрый снег.

Тут почувствовал что-то знакомое и приподнял голову. Это был мой боевой товарищ и, пожалуй, главный разведчик станицы Волынская — сокол Хан собственной персоной. Он спикировал вниз, в последний миг лихо сманеврировав, погасил скорость и уселся на перила.

И тут за плетнем послышался конский всхрап.

К воротам подъехал верховой в мундире. Сразу видно — военный, не из нашей станицы будет. На нем был накинут плащ, который покрывали множественные брызги, и сапоги совсем не по уставу были измазаны по голень в глине и грязи. Сразу видать, дорога служивому не простая выдалась.

— День добрый, станичники! Тут Прохоровы живут? — спросил он, пройдя во двор.

— Добрый. Так и есть, Григорий Прохоров. Чем могу?

Он достал из-за пазухи конверт, запечатанный сургучом, на котором стояла интересная печать, а рядом — еще какие-то три крохотные точки, непонятные для меня.

— По предписанию велено, — сказал он сухо. — Вручить лично Григорию Матвеевичу Прохорову. Под роспись.

Дед стоял за моей спиной и крякнул от услышанного. Машка и Ванька насторожились и бросили свои догонялки.

— Откуда это? — спросил я.

— Из Ставрополя, из канцелярии, — ответил он. — Дальше не мое дело.

Он протянул какую-то бумажку и карандаш.

Я расписался, что уж было делать. Он принял бумагу с моей скромной подписью, аккуратно убрал ее себе за пазуху и, кивнув, направился к своему коню.

А я стоял, пока был слышен стук копыт. Потом перевернул конверт в руках еще раз и внимательно стал его разглядывать. Что-то мне подсказывало, что внутри никак не поздравление с Прощеным воскресеньем лежит. И знакомое предчувствие скорых перемен меня стало потихоньку выбешивать.

Я сжал конверт так, что сургуч на нем лопнул, разлетаясь на снег.

— Да сколько уже можно-то! — вырвалось у меня, когда я поднял голову, уставившись в голубое мартовское небо.

Глава 12

Кукла для графа

Я стоял и какое-то время отрешенно смотрел на небо. Единственное, что мне хотелось сделать, так это пойти к бане и закинуть этот чертов конверт прямиком в топку. Ну ведь невозможно уже: никакого спасу от этих иродов нет, чтобы они там ни накалякали.

Если бы наградить решили, то, думается, сделали это через атамана, а тот, как положено, вручил бы награду на кругу. А тут… Что за интриги такие? Зачем заставили гнать курьера в такую даль? Да ладно расстояние — дорога-то нынче совсем никуда не годится, мучение сплошное.

— Гриша… Гриша! Етишкин корень, оглох, что ли? — буркнул дед и толкнул меня слегка в бок. Но коли уж этот бывалый казак кого толкнуть решит, то его «слегка» запомнится надолго.

Вот и у меня ребра, по которым в Ставрополе громадной ручищей прилетело, тут же вспомнили недавние приключения.

— Да я и сам не знаю, дед, — скривился я и показал ему конверт. — Хоть сейчас бы в баню да в топку его… к чертям собачьим. От этих иродов добра не жди.

Дед поглядел на меня исподлобья, будто я ему чего непотребное предложил.

— Ты что… Ты что, Гриша? — у него даже голос на секунду сел. — Ты же своей рукой подписал.

— Ну и что? — огрызнулся я, сам понимая, что огрызаюсь не по делу. — Подписал и подписал. Чего они там мне опять накалякали — так и гори оно ясным пламенем.

Дед сплюнул в сторону и ткнул пальцем в конверт:

— Дурень. Ты ж расписался, что бумагу принял. Ведомость тот вояка с собой забрал, ну и сдаст ее в канцелярию, как водится. Ты думаешь, ежели спалишь теперь — и следа не будет? — буркнул он. — У них, энтих лиходеев канцелярских, все не так. Бумага все стерпит, да и запомнит, Гриша!

Я стиснул зубы. В груди тянуло то ли от злости, то ли от дедова тычка.