Лекарь Империи 16 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 29

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Раскатову нужно разбудить, — сказал я. — И сказать ей правду.

Фырк смотрел на Ворона.

Ворон смотрел на Фырка.

— Ты Ворон, — сказал Фырк. — Тот самый. Хранитель Владимирской больницы.

Ворон наклонил голову. Медленно. Один чёрный глаз уставился на Фырка с выражением, в котором смешались любопытство, усталость и тень чего-то, похожего на горькое веселье.

— «Тот самый», — повторил он скрипучим голосом. Каркающие интонации перекатывались по каменным стенам, отражались от низкого потолка и возвращались приглушённым эхом. — Раньше «тот самый» звучало иначе. «Тот самый Ворон, который много лет охраняет Владимирскую больницу». «Тот самый Ворон, который пережил три эпидемии и две войны». А теперь — «тот самый Ворон, который сидит в клетке и выглядит как общипанная курица».

Он переступил когтистыми лапами по жёрдочке. Металлический браслет на правой лапе звякнул о прут. Тусклый, тяжёлый звук.

— Шипа искала тебя, — сказал Фырк.

Ворон замер. На секунду, не больше. Перья на загривке чуть дрогнули, и в чёрном глазу мелькнуло что-то живое.

— Шипа, — произнёс он, и голос его, до этого сухой и скрипучий, как ржавые петли, треснул на последнем слоге. — Глупая кошка. Надеюсь, она далеко отсюда. Далеко и не знает, где я. Потому что если она сюда придёт…

Он не закончил. Не нужно было. Фырк посмотрел на пустые клетки вдоль стены — дверцы открыты, прутья в пыли — и понял без слов.

— Что это за место? — спросил он, хотя внутри уже формировался ответ, складывался из деталей, которые его бурундучий нос, его уши, его глаза собирали с того момента, как он вывалился из вентиляционного короба. Кристаллы на столах. Колбы с жидкостями. Рунные чертежи. Пустые клетки. Браслет-блокиратор. Запах, который он никак не мог определить: едкий, химический, с нотой чего-то органического, горелого, как паленая шерсть.

Ворон издал звук. Смех. Вороний смех — один из самых жутких звуков в природе, потому что у птиц нет мимических мышц для улыбки, и весь юмор выходит через горло: хриплый, клокочущий, мёртвый.

— Это кухня, пушистый, — сказал он. — А мы с тобой — ингредиенты.

Фырк поёжился. Не от холода. От того, как Ворон произнёс слово «ингредиенты» — обыденно, буднично, как произносят слово, которое давно перестало быть метафорой.

— Этот человек, — продолжил Ворон, — он не просто коллекционер. Собиратель древностей, покровитель музеев, меценат… — последнее слово Ворон выкаркнул с интонацией, которая не оставляла сомнений в его отношении к меценатству Демидова. — Он артефактор. Старой школы. Запрещённой школы. Той, которую двести лет назад Гильдия вымарала из реестров и сожгла все учебники, потому что методы этой школы были… специфическими.

Ворон помолчал. Машинально почесал клювом перья на груди. Перья посыпались. Два, три пёрышка, серых, невесомых. Упали на дно клетки, к другим, которых там было уже немало.

— Суть простая, — продолжил он, и голос его стал тише, глуше, будто он экономил каждый звук. — Духи-хранители — это чистая Искра. Столетия существования в астрале уплотняют нашу ментальную структуру до такой степени, что одна капля энергии духа стоит больше, чем месячный запас Искры среднего мастера-целителя. Демидов это знает. Он нашёл способ… извлекать.

— Извлекать, — повторил Фырк, и его шерсть встала дыбом вдоль хребта.

— Сначала он ловит, — Ворон кивнул на свою клетку. — Материализует насильно. Есть артефакты, которые способны привязать бестелесного духа к физической форме. Загнать обратно в плоть, в тело. Я не знаю, как именно, я никогда не был артефактором. Но результат ты видишь: я сижу здесь в перьях, с когтями, с клювом, как настоящая птица. Только птица эта долгое время была чем-то совсем другим.

Фырк посмотрел на собственные лапы. Тоже материализованное, тоже привязанное к плоти, только привязанное по другой причине и в другое время.

— Потом — браслет, — Ворон поднял правую лапу, показывая тусклый металлический обруч. — Блокирует всё. Ментальную связь, переход в бестелесную форму, способности. Я не могу ничего. Я обычная птица. Только с памятью. С памятью о том, кем я был.

— А потом? — спросил Фырк, хотя знал ответ.

— Потом он доит, — сказал Ворон просто. — Есть процедура. Болезненная. Кристаллы на столах — приёмники. Он подключает их к духу через рунные контуры и выкачивает Искру. Медленно, порциями. Дух в теле восстанавливается, но медленно. Недели. Месяцы. Поэтому он держит нас долго. Ждёт, пока восстановимся. Потом снова процедура. Снова ожидание. Цикл. Фабрика. Конвейер.

Ворон замолчал. Посмотрел на пустые клетки. Его взгляд скользнул по ним — по каждой, одна за другой, — как скользит взгляд солдата по фотографиям погибших товарищей на стене казармы.

— А когда дух выдыхается? — спросил Фырк шёпотом.

— Они не сбежали, — ответил Ворон, кивнув на пустые клетки. — Они закончились.

Фырк дрожал, но не от холода и не от боли. От ярости, у которой не было когтей и зубов, чтобы добраться до горла Демидова, но которая жгла изнутри, как проглоченный уголь.

Он посмотрел на прутья клетки Ворона. Толстые, тёмно-серые, с тусклым маслянистым блеском. Металл, который выдерживает и физическое воздействие, и ментальное. Фырк подобрался к клетке, встал на задние лапы и обхватил передними нижний прут.

— Не трать силы, — сказал Ворон, наблюдая за ним одним глазом. — Металл с рунами подавления. Ты теперь тоже мясо, брат. Магия здесь не работает. Только зубы и когти. А против этих прутьев зубы и когти — как зубочистка против сейфа.

Фырк стиснул прут. Сжал изо всех бурундучьих сил, которых хватило бы на то, чтобы расколоть орех, но не на то, чтобы согнуть металлический стержень толщиной в палец. Прут даже не дрогнул.

Он разжал лапы и сел на пол.

— Как давно ты здесь? — спросил он.

— Четыре месяца, — ответил Ворон. — Может, пять. Я перестал считать после третьей процедуры. Время тут теряет смысл. Есть только «до процедуры» и «после процедуры». И «между» — когда ты просто сидишь и ждёшь, пока восстановишься достаточно, чтобы он пришёл снова.

Я снизил дозу пропофола за двадцать минут до того, как войти в палату. Постепенно, плавно, уменьшая скорость инфузии на десять миллилитров в час каждые пять минут, чтобы Раскатова выплывала из комы мягко, как всплывает водолаз с глубины: не рывком, а ступенчато, давая сознанию адаптироваться к каждому новому уровню.

Трубку мы убрали заранее. Тарасов экстубировал её, пока глоточные рефлексы ещё были подавлены, чтобы исключить ларингоспазм. Всё прошло чисто: трубка вышла, Раскатова закашлялась, дыхание наладилось, сатурация держалась на девяноста семи процентах на увлажнённом кислороде через носовые канюли.

Когда я вошёл в палату, Милана уже шевелилась. Пальцы на правой руке подрагивали, веки трепетали, и между ресницами проблёскивали полоски мутной зелени, как у человека, который пытается проснуться, но не может зацепиться за реальность.

Семён стоял у двери. Я велел ему быть рядом, но не внутри палаты. Быть рядом — на случай, если что-то пойдёт не так. Но разговор я хотел вести один. Без свидетелей маячащих на периферии зрения и усиливающих больничную тревогу. Только я и пациентка. Лекарь и человек, которому он должен сказать правду.

Раскатова открыла глаза.

Сначала — щёлочки. Потолок, стены, свет, лица — всё сливалось в кашу, и я видел, как зрачки расширяются и сужаются, пытаясь поймать фокус. Потом сознание подключилось.

Постепенно, слой за слоем, как включается компьютер: сначала базовые функции, потом периферия, потом интерфейс. Зрачки сфокусировались. На мне. На моём лице, которое было первым и единственным лицом в её поле зрения.

— Где…

Голос хриплый, еле слышный. После интубации связки раздражены, гортань саднит, и каждый звук — как наждак по горлу.

— Вы в палате, — сказал я спокойно, ровно, тем голосом, которым разговаривают с людьми, выходящими из наркоза. Негромко, чётко, без лишних слов. — В больнице. Вы в безопасности. Вы лежите, и вам не нужно двигаться. Просто лежите.