Лекарь Империи 16 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 35

Падать.

Фырк обхватил головку ключа обеими передними лапами. Прижался всем телом. Отпустил задние лапы от прутьев. И повис. Сто восемьдесят граммов бурундучьего веса — на латунной головке ключа, как маятник на оси. Гравитация потянула его вниз, и вес потянул ключ за собой.

Замок сопротивлялся. Рунный механизм упирался. Мало. Мало веса.

Фырк стиснул зубы, подтянулся, выгнулся, добавляя к гравитации всё, что оставалось в измочаленных мышцах. Каждое волокно. Каждый грамм.

Ключ дрогнул. Сдвинулся на миллиметр.

Шаги за спиной. Демидов. Близко.

Ещё. Ещё чуть-чуть. Давай, железяка паршивая. Давай!

Щелчок.

Тихий, сухой, восхитительный… Лучший звук, который Фырк слышал за три столетия жизни. Механизм провернулся, дужка отскочила, и дверца клетки поехала наружу, раскрываясь.

Ворон не думал ни секунды.

Четыре месяца он сидел на жёрдочке и не летал. Копил. Монетку за монеткой, каплю за каплей, всё, что оставалось от Искры после процедур, всю злость, всю тоску, всё терпение. Четыре месяца — это много, когда сидишь в клетке. И очень мало, когда дверца открывается.

Он взорвался.

Чёрный вихрь. Крылья, когти, клюв. Крылья оказались больше, чем казались — в клетке Ворон прижимал их, и масштаб терялся, а теперь они развернулись на полный размах, два чёрных веера, и заполнили собой весь проём между столами. Клюв, тусклый и потрескавшийся, раскрылся и исторг крик.

Настоящий вороний боевой крик — низкий, гортанный, от которого у Фырка шерсть встала дыбом уже в третий раз за сутки. Четыре месяца молчания вылились в один звук, от которого дрогнули колбы на столах и Демидов отшатнулся на полшага.

Полшага хватило.

Ворон врезался ему в лицо. Когти вперёд, крылья бьют по ушам, клюв целит в глаза. Килограмм мускулов, перьев и ярости, направленный точно в цель. Демидов вскинул руки, закрываясь, и плеть выпала из пальцев, стукнулась о каменный пол и погасла. Фиолетовый свет мигнул и умер, как задутая свечка.

— За мной! — каркнул Ворон, не прекращая молотить Демидова крыльями. — Пушистый! К двери! Живо!

Фырка не нужно было просить дважды. Он соскочил с дверцы клетки, приземлился на четыре лапы и бросился к выходу. Мимо столов, мимо битого стекла и разлитой кислоты, мимо Демидова, который согнулся, отмахиваясь от чёрной бешеной птицы.

Мимо ботинок Демидова. Чёрных. Кожаных. Начищенных. Тех самых, которые двадцать минут назад стояли в трёх шагах от верстака, под которым Фырк лежал и считал варианты.

Вариантов, как выяснилось, было три. Сдаться, сдохнуть или устроить дебош. Третий оказался самым перспективным.

Ворон ударил Демидова клювом по запястью. Последний удар, на прощание! И сорвался с него, взмыв к потолку. Демидов остался стоять, прижимая руки к лицу. Между пальцами текла кровь. Ворон достал его когтем по брови, неглубоко, но обильно, как всегда с порезами на голове.

Лестница. Каменные ступени вверх. Ворон летел первым — тяжело, низко, задевая крыльями стены. Четыре месяца без полёта давали о себе знать: мышцы атрофировались, координация хромала, и он больше не скользил по воздуху, а продирался сквозь него, как пловец через кисель. Но летел. Летел, чёрт возьми.

Фырк карабкался следом. Каждая ступенька — как маленькая Эверест. Когти в стык между камнями, подтянуться, перебросить тело, следующая. Быстрее. Быстрее, пушистый, у тебя за спиной мужик с расцарапанным лицом, и он не в духе.

Наверху дверь. Приоткрытая. В щели свет и лицо.

Кирилл. Круглое, мокрое от слёз, перепуганное. Стоял в дверном проёме, вцепившись в ручку, и смотрел, как из подвала вылетает огромная чёрная птица.

Ворон пролетел мимо мальчика. Крыло мазнуло по щеке — мягко, не больно, просто воздушный поток. Кирилл ойкнул, отшатнулся, прижался к стене. Дверь распахнулась шире.

Фырк проскочил мимо тапочек с кроликами. Тёплые, мягкие, детские. Те самые, в которых мальчишка пришёл нарядить бурундука в штанишки. Жизнь — странная штука. Иногда тебя спасает тот, кто даже не понимает, что спасает.

Коридор. Ковёр. Скользкий, проклятый, по которому лапы разъезжались час назад. Фырк проскакал по нему, поскальзываясь и матерясь про себя лексиконом трёх поколений муромских хирургов.

Бра у лестницы. Картина на стене. Холл. Прихожая.

Входная дверь. Приоткрытая. Кирилл не закрыл, когда бежал к подвалу. Щель в ладонь. В щели — серый утренний свет и свежий воздух.

Ворон протиснулся первым. Его чёрный силуэт мелькнул на фоне неба и пропал.

Фырк добежал до порога. Оглянулся — на секунду, на одну секунду.

В глубине коридора шаги. Торопливые, тяжёлые. Демидов поднимался из подвала. Быстро.

Фырк развернулся к двери. Разбежался. Прыгнул.

Крылья развернулись.

Маленькие, полупрозрачные, сложенные так плотно вдоль тела, что о них можно было забыть. Когда Фырк был духом крылья казались чем-то само собой разумеющимся.

Дух летает, ну и что?

А потом он стал материальным, и крылья стали материальными вместе с ним. Настоящие. Из плоти, перепонок и тончайших хрящей. Они прижимались к рёбрам, прятались под шерстью.

Но сейчас, вылетев из двери в холодный утренний воздух, Фырк расправил их на полную ширину и воздух подхватил его.

Маленькое тело спланировало с крыльца, через ступеньки, через дорожку, через клумбу. Мягкое приземление на мокрую траву газона. Роса. Холодная, чистая, восхитительная роса, которая пахла землёй и свободой.

Ворон сидел на ветке старого вяза, метрах в двадцати. Тяжело дышал, распустив крылья. Перья торчали в разные стороны, левый глаз слезился, и выглядел он примерно так, как выглядит воробей после стирки в стиральной машине. Но он был на дереве. Не в клетке.

— Шевелись, пушистый! — каркнул Ворон, и в его скрипучем голосе впервые за четыре месяца прозвучало что-то, отдалённо напоминающее радость. — Нечего рассиживаться!

За спиной хлопнула входная дверь. Демидов выскочил на крыльцо. Лицо в крови, рубашка порвана, глаза бешеные. Увидел пустой двор, ворона на дереве, бурундука на газоне. Два сбежавших «ингредиента». Два свидетеля, которые унесли с собой его тайну.

Фырк юркнул под забор — старый, деревянный, с щелью, в которую пролезла бы и кошка. На соседний участок. На улицу.

Ворон снялся с ветки, но поднялся. Набрал высоту. Потянул над крышами.

Фырк летел над обочиной грунтовой дороги. Маленький, рыжий, с содранным боком, обожжённым ухом, хромой лапой и сломанным когтем. Грязный, голодный, измученный. Сто восемьдесят граммов мяса, костей и чистого упрямства.

Свободный.

Над ним, в сером утреннем небе, летел Ворон. Чёрная тень, раскачивающаяся на ветру.

Позади была разгромленная лаборатория, плачущий мальчик и человек на крыльце, который только что понял, что его секрет вырвался на волю.

Впереди — Муром. Двуногий. Это будет длинная дорога.

Держись, Илья. Мы идём.

В операционной стало тихо.

Кормилин сидел за своей панелью, как пианист за инструментом, и его глаза, не отрываясь, скользили по дисплеям. Поток. Давление. Температура. Оксигенация. Гематокрит. Газы крови. Каждый параметр — в зелёной зоне.

— Кардиоплегия эффективна, — доложил он негромко. — Температура миокарда восемнадцать градусов. Асистолия. Время пошло, Илья Григорьевич. Часы тикают.

Я кивнул.

— Вскрываю предсердие.

Левое предсердие. Тонкостенная камера, расположенная сзади и справа, если смотреть от хирурга. Чтобы добраться до неё, существует несколько доступов. Я выбрал транссептальный: через правое предсердие и межпредсердную перегородку. Классический, надёжный, дающий отличную визуализацию.

Разрез правого предсердия. Стенка тонкая, податливая, как мокрая замша. Кровь из камеры давно ушла в аппарат, поле сухое, чистое. Через разрез я увидел межпредсердную перегородку — розоватую мембрану, разделяющую правое и левое предсердия. Здесь, на этой перегородке, по данным чреспищеводной эхокардиографии, крепилась ножка миксомы.