Лекарь Империи 16 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 44

Пятый гудок. Шестой.

Седьмой гудок оборвался.

Щелчок. И вместо гудка — электронный голос оператора, произносящий слова, которые в контексте этого утра прозвучали предательски:

«Абонент вне зоны действия сети».

Я стоял с телефоном у уха и слушал тишину.

Что ж это неудивительно. Не в первый раз уже. Я опустил телефон. Посмотрел на Шипу.

Кошка сидела у моих ног, обвив хвостом призрачные лапы. Она не сказала «я же говорила». Не скривилась и не фыркнула. Просто смотрела. И этот взгляд содержал в себе всё, что можно было сказать, и всё, чего говорить не следовало.

Семён поднялся со стула. Я слышал, как он подошёл ближе, как его дыхание участилось — парень считывал атмосферу, даже не понимая деталей. Хороший инстинкт. У лекарей, которые выживают, он развит на уровне подкорки.

— Илья? — тихо позвал он. — Что-то случилось?

Я убрал телефон в карман.

— Пока не знаю, — ответил я, и это была правда. Самая честная и самая бесполезная правда, какую можно произнести в такой момент. — Но план только что изменился. Никто не входит в этот бокс без моего разрешения. Никто. Ни сёстры, ни дежурный лекарь, ни чёрт лысый. Если кто-то подойдёт к двери и скажет, что он от Серебряного, — не открывать. Звать меня.

Семён не спросил «почему». Кивнул. Взял стул, подтащил его к двери и сел, положив планшет на колени. Жест простой, незамысловатый. Но за этим жестом стояла готовность, которую не вычитаешь в учебниках. Она появляется у людей, когда они решили, что с этого места не сдвинутся.

За окном выла метель.

Грузовик стоял.

Движок работал на холостых, кузов подрагивал от мелкой вибрации дизеля, но колёса не крутились. Минуту назад машина начала замедляться — плавно, осторожно, как замедляется автомобиль, упирающийся в стену тумана, — а потом встала намертво. Щелчок ручного тормоза, матерный вздох водителя за перегородкой, приглушённый металлом и брезентом.

Холод ввалился в кузов через щели в тенте. Не обычный февральский мороз. Этот холод был другим. С привкусом чего-то, чему Фырк не сразу нашёл определение, пока определение не нашло его само.

Озон.

Резкий, металлический запах, такой бывает после грозы, только грозы в феврале не бывает, а этот запах хлестал в щели между брезентовыми полотнищами вместе со снегом, который тоже был неправильным — слишком мелким и колючим, больше похожим на ледяную крупу.

Фырк лежал на полу кузова.

Горение прекратилось где-то после первого часа, уступив место тупой, ноющей пустоте, которая была хуже боли, потому что пустота означала, что нервные окончания начали отключаться, а это значило, что ткань умирает.

Ворон сидел рядом. Его чёрные перья были взъерошены, клюв приоткрыт, дыхание частое и хриплое. Атрофированные мышцы подрагивали под перьями, как натянутые струны.

Но глаза были живыми и настороженными. И когда в кузов ударил этот неправильный ветер с неправильным снегом, Ворон поднял голову, раздул ноздри, вдохнул глубоко, и его зрачки сузились до точек.

— Пушистый, — голос Ворона, обычно хриплый и слабый, сейчас прозвучал с той резкостью, которая бывает у старых солдат, когда они слышат знакомый звук. — Принюхайся.

Фырк с трудом повернул голову. Каждое движение стоило усилий, которых у него оставалось не так много

Озон уже чувствовал. Но под озоном, глубже, как слой гнили под свежей краской — что-то ещё. Горелое. Органическое. Запах, который не существует в природе, потому что его создаёт не природа.

— Жжёная кость, — прошептал Фырк, и его голос был таким слабым, что Ворон наклонил голову, подставляя ухо.

— Верно, — Ворон кивнул. — Озон и жжёная кость. Классическая сигнатура артефакторного поля. Это не погода, пушистый. Это не обычный снег. Кто-то поставил завесу на трассе.

— Завесу?

— Магический экран. Артефакторная метель. Снегопад такой плотности, что людская техника встаёт — видимость ноль, радары слепнут, навигация сходит с ума. Любой нормальный водитель остановится и будет ждать, пока пройдёт. А оно не пройдёт, потому что это не климат. Это инструмент.

Ворон замолчал. Покачал головой из стороны в сторону, словно пытаясь стряхнуть что-то невидимое. Потом добавил, и голос его стал тише:

— Кто-то отрезает видимость. И связь. Создаёт коридор, в котором можно работать, не опасаясь свидетелей.

Снаружи донёсся гудок. Потом другой. Приглушённые расстоянием и снежной стеной голоса водителей, ругающихся на пробку. Люди в своих машинах не чувствовали ни озона, ни жжёной кости. Для них это была метель. Сильная, внезапная. Бывает же. Февраль.

Ворон с трудом протиснулся в щель между брезентовыми полотнищами. Его тело, двигалось неуклюже, как двигается человек с загипсованной рукой. Перья зацепились за край, он дёрнулся, тихо каркнул от боли и выбрался наружу.

Фырк лежал и слушал. Слушал ветер. Слушал гудки. Слушал тишину в промежутках между гудками.

Прошла минута. Может, две.

Ворон ввалился обратно через щель. Упал на бок, тяжело дыша. Клюв был приоткрыт, и между чёрными половинками частила белая струйка пара. Перья на голове встали дыбом, кончики топорщились, как наэлектризованные.

— Мы опоздали, — сказал он. — Впереди фура. Поперёк дороги, мордой в кювет, будто её занесло на повороте. Перекрыла обе полосы. За ней — ещё машины, уже стоят и гудят. Пробка растянулась на полкилометра, может больше, в такой каше не разглядеть.

Он перевёл дыхание. Крылья мелко дрожали.

— Но дело не в фуре. За фурой, дальше по трассе, в снежной стене, примерно в километре от нас — я увидел вспышки. Краткие. Белые и синие. И слышал ментальные удары. Такой частоты, что у меня перья трещат с двух километров. Там бьют по живым мишеням, пушистый.

Пауза. Ворон посмотрел на Фырка, и в его глазах, чёрных, как угольки, стоял отблеск чего-то, что Фырк узнал, потому что сам чувствовал это столетиями — глубинный, хранительский ужас перед тем, что не должно существовать.

— Засада уже началась, — сказал Ворон. — Они перехватывают группу Серебряного. Людей, которые ехали в Муром. Тех которых ждёт твой Двуногий.

Фырк поднялся.

Медленно. С трудом. Передние лапы разъезжались на замёрзшей крови, задние дрожали, отказываясь держать тело. Он встал на все четыре, покачнулся, чуть не упал, упёрся плечом в стенку коробки и удержался.

Ворон смотрел на него. Молча.

— Значит, нужно помочь, — сказал Фырк.

Голос был слабым. Хриплым. Почти неслышным за воем ветра. Но он был.

— Пошли, старый.

Ворон не стал спрашивать «куда».

Вместо этого он наклонил голову, подставил клюв и аккуратно, зубчатым краем, подхватил Фырка за воротник. Поднял, перенёс ближе к щели в брезенте.

— Держись, пушистый, — сказал Ворон, и в его голосе прозвучало то, чего Фырк не слышал от него раньше. Теплота. — Держись крепко.

Дверь бокса открылась без стука.

Я обернулся всем корпусом.

На пороге стояла Ордынская.

Елена выглядела ужасно.

Она стояла в дверном проёме и мяла пальцами край рукава. Семён привстал со стула, загородив проход. Мой приказ — никого без моего разрешения. Он выполнял.

— Пропусти, — сказал я.

Семён отступил. Ордынская шагнула в бокс и тут же остановилась, будто споткнувшись о невидимую черту. Её взгляд прошёлся по палате: Величко на койке, мониторы, Шипа у подоконника, я у окна. Она всё оценила за секунду — Ордынская умела считывать обстановку не хуже любого диагноста, просто считывала она не цифры, а энергию, — и то, что она прочитала, ей не понравилось.

— Илья Григорьевич, — голос тихий, виноватый, с тем оттенком, который появлялся у неё, когда она считала, что мешает. Ордынская постоянно считала, что мешает. Это было её хронической болезнью, а я был её хроническим лекарем. — Извините. Я знаю, что мне нельзя отходить от поста. Но я…

Она замолчала. Сглотнула. Прижала руки к животу — жест пациентов с висцеральной болью, когда тело инстинктивно пытается прикрыть больное место.