Лекарь Империи 16 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 48

С одной стороны — раненый товарищ в коме. С другой — лекарь, который вместо товарища занимается бурундуком. Для человека, не знающего контекста, картина выглядела дико. Я бы и сам так подумал, если бы не знал.

— Рогов, — сказал я, и сменил тон. Тише, без команды. Так говорят с людьми, которым нужно объяснить, а не приказать. — Это не белка. Это дух-хранитель. Мой фамильяр. Существо, которое, судя по тому, что рассказал ваш коллега, только что спасло вашей группе жизнь. Если он умрёт на этом пледе, пока я буду заниматься ссадинами — я этого себе не прощу. А Корнеевым занимается лучший реаниматолог, которого я знаю. Вопросы?

Рогов сжал челюсть. Я видел, как желваки вздулись под разбитой кожей скулы. Он не был согласен. Но он был менталистом, а менталисты — люди, которые умеют считывать чужую уверенность. Мою уверенность он считал. И она перевесила.

— Делайте что должны, — процедил он и отвернулся к своим.

Я наклонился в салон микроавтобуса. Фырк лежал на пледе. Ворон нахохлился рядом, прикрывая его здоровым крылом.

Руки двигались сами. Я подвёл ладони под весь плед целиком, с обоими пассажирами, потому что разделять их сейчас означало тратить время и причинять лишнюю боль.

Ворон дёрнулся, когда мои пальцы оказались рядом. Клюв щёлкнул — рефлекс, не агрессия. Чёрные глаза уставились на меня, оценивая.

— Спокойно, старый, — сказал я, и вложил в голос столько мягкости, сколько мог себе позволить в такую минуту. — Я его лекарь. И твой тоже, если позволишь.

Ворон смотрел на меня ещё секунду. Потом медленно убрал крыло с Фырка и отодвинулся на край пледа, освобождая доступ. Движение стоило ему видимых усилий — сломанное крыло волочилось по ткани, и птица тихо, сквозь сжатый клюв, издала звук, который у человека назывался бы стоном.

Я поднял плед. Осторожно. Как поднимают новорождённого — всей плоскостью ладоней, распределяя вес, не допуская провисания. Фырк весил как яблоко. Ворон — тяжелее, грамм семьсот, может, восемьсот. Вместе с пледом — чуть больше килограмма. Килограмм жизни, крови и упрямства.

— Лена! Сергеич! По машинам!

Ордынская уже стояла у кареты скорой. Бледная, с тёмными кругами под глазами, но на ногах и в фокусе. Она распахнула задние двери, я шагнул внутрь, уложил плед на откидной столик, и салон скорой помощи превратился в операционную.

Тесную, трясущуюся, залитую мертвенным светом плафонных ламп, но операционную.

Тарасов с кем-то вел носилки, склонившись над Корнеевым. Интубационная трубка уже стояла, мешок Амбу лежал рядом, капельница с магнезией медленно капала в вену. Глеб поднял голову, когда я забрался в салон, посмотрел на плед в моих руках, на рыжий комок и чёрную птицу, и в его глазах мелькнуло понимание.

— Давай, командир, — сказал он тихо. — Я тут справлюсь.

— Сергеич! — крикнул я в перегородку. — Назад, в Муром. Люстры на полную. И ради всего святого — вези ровнее!

Сирена взвыла. Машина тронулась, и менталисты Рогова остались на обочине. Пусть грузятся в свои помятые микроавтобусы и едут следом. Им хватит сил добраться. Корнееву и Фырку — нет.

Фырк окончательно потерял сознание на второй минуте пути.

Я это заметил не по приборам — приборов для пациента весом в сто восемьдесят граммов у нас не было.

Заметил по дыханию. Оно изменилось.

Секунду назад грудная клетка поднималась часто и мелко. А потом ритм сломался — пауза, длинная, на три счёта, и вдох, который больше походил на всхлип.

Агональное дыхание. Или очень близко к нему.

Я понял, что он держался на морально-волевых, на чистом упрямстве и внутреннем стержне. Держался, потому что должен был добраться до меня. А когда добрался — отпустил.

Так бывает. Я видел это в обеих жизнях. Солдаты, которые проползают километр с перебитыми ногами и теряют сознание на пороге госпиталя. Матери, которые несут ребёнка через пожар и падают, когда передают его в чужие руки. Тело терпит, пока разум приказывает терпеть. А когда разум решает, что цель достигнута, — тело предъявляет счёт.

Фырк предъявил счёт.

— Лена! — я уже раскладывал стерильную пелёнку на откидном столике, расправляя её под ярким конусом потолочной лампы. — Сюда. Быстро.

Я переложил Фырка на пелёнку. Двумя пальцами, поддерживая голову, — так перекладывают недоношенных в инкубатор, невесомых, прозрачных, с кожей, через которую видно, как бьётся сердце. Только вместо розовой человеческой кожи — рыжая шерсть, слипшаяся от крови, и крошечные крылья, сложенные вдоль тела, как лепестки увядшего цветка.

Под светом лампы масштаб повреждений стал виден целиком, и картина была скверной. Ссадина на спине — от лопатки до бедра, кожа содрана до мышечного слоя. Левое ухо обожжено, кончик почернел. Левый глаз заплыл гематомой. Усы обломаны с одной стороны. И главное — правый бок, где под слипшейся шерстью пульсировала точка кровотечения.

Я полез в нагрудный карман.

Хирургическая лупа, которую я использовал при операции на Раскатовой. Она осталась у меня — не вернул, забыл, закрутился. Впервые в жизни моя рассеянность оказалась медицинским преимуществом.

Надел лупу. Мир сузился до круга света размером с блюдце, в центре которого лежал Фырк, и каждая деталь стала чёткой.

Сонар.

Луч вошёл в ткани. Латеральная подкожная вена — вот она, разорвана на протяжении полутора миллиметров. Диаметр сосуда — ноль целых четыре десятых миллиметра.

Нитка. Тоньше, чем зубная нить. Из нее сочилась кровь.

Я открыл реанимационный чемодан. Руки перебирали содержимое — зажимы, пинцеты, ножницы. Стандартный набор. Инструменты, рассчитанные на человеческие сосуды и человеческие масштабы. Самый маленький москит-зажим в этом чемодане был предназначен для хирургии кисти. Для бурундучьей вены он годился примерно так же, как кувалда для часового механизма.

Пережать сосуд пинцетом нельзя. Раздавлю стенку, и вместо одного разрыва получу десять. Лигировать нитью вслепую — можно перетянуть соседний нерв, а нервов в этом крошечном теле столько же, сколько в человеческом, только упакованы они плотнее.

Мне нужен жгут. Но не механический. Живой.

— Лена.

Ордынская сидела на корточках рядом со столиком. Её лицо находилось в двадцати сантиметрах от Фырка. Она смотрела на него с тем выражением, которое я видел у неё при первом осмотре Инги Загорской — болезненное, острое сочувствие, когда чужая боль проходит через биокинетика, как электрический ток через медный провод.

— Лена, мне нужен твой дар, — я говорил быстро, но чётко, проговаривая каждое слово, потому что ошибка в коммуникации стоила здесь не баллов на экзамене, а жизни. — Сонар показывает, что подкожная вена порвана вот здесь, на правом боку, под третьим ребром. Я не могу пережать её инструментом — сосуд слишком тонкий, любой зажим его уничтожит. Мне нужен биокинетический жгут. Твоя сила вместо москита. Сожми эту вену. Мягко, но плотно. Не дай вытечь ни одной капле. И его сердце, Лена, — я посмотрел ей в глаза, — сердце бьётся сто сорок ударов. Для него это как для человека тридцать. Подхвати ритм. Поддержи. Не дай остановиться. Справишься?

Ордынская не кивнула. Она сделала то, что делают люди, у которых нет времени на слова: протянула руки.

Ладони зависли над Фырком в пяти сантиметрах от рыжей шерсти. Пальцы чуть подрагивали, но не от неуверенности. От концентрации.

Глаза закрылись. Лоб прорезала вертикальная складка. Губы сжались.

И кровь остановилась.

Я увидел это в Сонаре: вена, из которой секунду назад выходила кровь, сомкнулась. Плавно, аккуратно, без рывка. Будто невидимые пальцы обхватили сосуд и нежно, но крепко его пережали. Биокинетический жгут. Точнее и деликатнее любого инструмента.

— Держу, — прошептала Ордынская. — Вена зажата. Сердце чувствую. Слабое. Очень слабое, Илья Григорьевич. Как мотылёк в ладони.

— Держи его. Не отпускай.

Я вскрыл упаковку шовного материала.

Атравматическая нить семь-ноль. Самая тонкая в нашем чемодане. Нить, предназначенная для микрохирургии — пластика лица, шов сосудов пальцев, восстановление периферических нервов. Толщина — пятьдесят микрометров. Человеческий волос толще вдвое.