Лекарь Империи 16 (СИ) - Лиманский Александр - Страница 51

— Один тяжёлый, — ответил я, спрыгивая на асфальт. — Нейроконтузия третьей степени. Тарасов стабилизировал, но нужна реанимация. Интубирован, магнезия и дексаметазон введены. Ещё четверо лёгких — ссадины, ушибы, носовые кровотечения. Они следом, своим ходом, на микроавтобусе.

Кобрук кивнула. Санитары уже подкатили каталку к задним дверям. Тарасов внутри расцепил фиксаторы носилок и начал выкатывать Корнеева. Бледное лицо менталиста проплыло мимо меня — закрытые глаза, интубационная трубка, пластырь, фиксирующий её у рта, фиолетовый синяк, расплывшийся от переносицы к вискам.

— Реанимационный бокс два, — распорядилась Кобрук. — Нейромониторинг, вызвать Воронова для анестезиологического сопровождения.

Тарасов пошёл с каталкой. Его спина, прямая и собранная, исчезла в дверях приёмника, и я на секунду позволил себе то, чего не позволял последние сорок минут, — благодарность. Молчаливую, необъяснимую, глубокую. Глеб Тарасов. Человек, который делает свою работу так, что тебе не нужно оглядываться.

— Анна Витальевна, — я понизил голос. — У меня в салоне ещё двое. Не люди.

Кобрук посмотрела на меня. Складка между бровей углубилась.

— Мой фамильяр. И ещё один, хранитель Владимирской больницы. Оба ранены, оба стабилизированы. Мне нужна тихая палата, куда никто не сунется. И Ордынская рядом — на мониторинге.

— Кабинет команды, — решила Кобрук мгновенно. — Замок, жалюзи, кушетка. Лена караулит. Ключ только у тебя и у меня.

Я кивнул. Правильное решение. Кабинет команды в Диагностическом центре — маленький, тесный, заваленный бумагами, но с замком, с окном во внутренний двор и, главное, с дверью, которую не откроешь без ведома хозяина. Это не ординаторская в которой отдыхают. Это своего рода место для сна и работы, для тех кто остался на дежурстве. Для двух раненых духов — идеальный стационар.

Я вернулся в салон скорой. Фырк спал на пелёнке, свернувшись в комок, — дыхание мерное, грудная клетка поднимается и опускается с частотой, которую я одобрял. Ворон дремал рядом, нахохлившийся, перебинтованный, с клювом в перьях.

Я взял пелёнку с Фырком. Бережно, как несут стеклянную ёлочную игрушку. Уложил его на сгиб левой руки, прижав к груди. Сто восемьдесят граммов. Сто восемьдесят граммов, из-за которых я сорвался на обледеневшую трассу, орал на Сергеича и шил вену толщиной с нитку в качающемся салоне скорой помощи.

Ворон, когда я потянулся к нему, открыл один глаз.

— Я сам, — буркнул он и, тяжело переступая когтистыми лапами, перебрался мне на правое предплечье. Вцепился. Когти прокололи ткань халата и вошли в кожу. Больно, но терпимо. Я не дёрнулся, потому что для Ворона это был не захват — это была хватка существа, привыкшего к тому, что опора может исчезнуть в любой момент.

Через приёмник — быстрым шагом, мимо стойки, мимо санитаров, мимо Коровина, который при виде ворона на моей руке и рыжего комка на другой открыл рот, закрыл, снова открыл, но не произнёс ни слова. Разумный выбор.

Коридор Диагностического центра. Лестница на второй этаж. Кабинет — третья дверь налево.

Ключ. Замок. Щелчок.

Внутри — привычный беспорядок: стол, заваленный историями болезней, две кушетки у стены, жалюзи на окне, запах кофе из забытой чашки на подоконнике. Я опустил Ворона на спинку стула — он перехватился когтями и уселся, покачиваясь, как нахохленная статуэтка. Фырка уложил на кушетку, подстелив чистое полотенце из шкафчика.

Ордынская вошла следом. Тихо, как тень. Она выглядела так, будто её пропустили через отжим стиральной машины — круги под глазами, красные белки, бескровные губы. Но стояла прямо и смотрела на меня ожидающе.

— Лена, — сказал я. — Садись. Дыши. Никуда не уходи. Следи за обоими. Если пульс Фырка упадёт ниже ста пятидесяти или дыхание станет неровным — немедленно зови. Ворону принеси воды, если найдёшь мисочку. И никого не пускай, кроме меня.

Ордынская кивнула. Молча подвинула стул к кушетке, села и положила ладони на колени — так сидят часовые, готовые к долгому дежурству. Она не спросила «надолго». Не спросила «а что происходит». Просто заняла пост.

Я задержался в дверях. Посмотрел на Фырка — спит, дышит, жив. На Ворона — дремлет на спинке стула, перебинтованный и злой на весь мир, но в безопасности. На Ордынскую — бледную, измотанную, несгибаемую.

— Спасибо, Лена, — сказал я. Тихо. Не как начальник подчинённой, а как человек человеку.

Она чуть подняла уголки губ. Не улыбка — намёк на неё. Этого хватило.

Я закрыл дверь. Повернул ключ. И пошёл по коридору.

В ординаторской пахло кофе и йодом. Сочетание, от которого любой медик чувствует себя как дома, даже если дом — это комната три на четыре с люминесцентной лампой и столом, на котором нет свободного сантиметра.

Кобрук уже была здесь.

Она сидела во главе стола, выпрямившись, сцепив руки перед собой, и напоминала председателя военного трибунала за пять минут до начала заседания. Перед ней стоял стакан с водой, к которому она не притронулась. Рядом лежала папка с бумагами, которую она тоже не открывала. Потому что ей не нужны были бумаги. Всё, что нужно, уже было у неё в глазах. Тяжёлое, сосредоточенное, цепкое внимание руководителя, который понимает: штатная ситуация закончилась.

Напротив неё — Рогов.

Старший менталист группы Серебряного выглядел так, будто его пережевала и выплюнула мясорубка. Пластырь на разбитой скуле. Припухший левый глаз, который заплывал всё больше с каждой минутой.

Бурая дорожка от крови на верхней губе — подсохла, но Рогов не удосужился умыться. Или не нашёл сил. Руки лежали на столе, и пальцы подрагивали мелкой, нервной дрожью, которую менталист пытался скрыть, но не мог — нейроконтузия не спрашивает разрешения.

Но глаза были живыми. Злыми. Цепкими, как у бойцовой собаки, загнанной в угол, но не сдавшейся. Рогов был похоже из тех людей, которых можно избить, обстрелять и бросить на обочине, но нельзя сломать.

Я закрыл за собой дверь. Плотно. Щёлкнул замком. Подошёл к раковине, открыл кран, сунул руки под струю. Горячая вода потекла по пальцам, смывая засохшую кровь — бурундучью, воронью, человеческую. Три вида крови за одно утро.

Я вымыл руки. Вытер полотенцем. Повесил полотенце на крючок.

Потом сел за стол.

Усталость навалилась разом, как мешок с песком на плечи. Последние два часа я работал на адреналине. Это топливо, которое позволяет бегать, оперировать, кричать и принимать решения за долю секунды.

Адреналин кончился. Вместо него пришло другое: холодная ясность, в которой каждый факт занимал своё место с огромной точностью.

Факт первый: элитная группа Серебряного, четыре менталиста, обученных, подготовленных, вооружённых, была перехвачена на подъезде к Мурому. Не случайно. Не по ошибке. Целенаправленно.

Факт второй: засада была организована профессионально. Артефакторная метель, перекрывшая дорогу. Фура поперёк полосы. Ментальные удары невероятной силы. Это не работа одиночки. Это операция.

Факт третий: кто-то знал, что группа едет. Знал маршрут. Знал время. Знал состав. А знать это мог только тот, кто имел доступ к информации Серебряного.

— Анна Витальевна, — голос Рогова вклинился в мои мысли. Хриплый, севший, но деловой. — Мне нужно связаться с Москвой. Мы потеряли транспорт, Корнеев в коме, миссия провалена. Серебряный должен знать.

Я посмотрел на него.

— Серебряный не берёт трубку, — ответила Кобрук. — Я звонила два часа назад. Абонент вне зоны действия сети.

Рогов моргнул. Информация вошла в него, как скальпель в ткань, и по тому, как изменилось его лицо — мышцы вокруг глаз напряглись, челюсть стала жёстче, — я понял, что менталист осознал масштаб.

— Никто никуда не звонит, — сказал я, и мой голос прозвучал ровно, без повышения, без команды, но с тем весом, который Тарасов называл «тоном, после которого стулья не скрипят». — Пока я не пойму, какого чёрта происходит.

Тишина. Лампа гудела над столом, и её звук казался оглушительным.