Начало новой эпохи (СИ) - Савинков Андрей Николаевич - Страница 41

— Ну понятно, — я кивнул. Кольский полуостров — это, конечно, не Ямал, но населения тут тоже немного: бесконечные леса, болота, озёра. А ещё севернее уже даже лесов нет — только голые, покрытые травой и редким кустарником холмы. Пейзажи, будем честны, специфические.

— В целом поставленные задачи мы выполняем. Добыча растёт: уже увеличили на 30% от того, что было в 1986 году — с 1,2 до 1,5 миллиона тонн — вышли, можно сказать, на проектную мощность. Впрочем, основной прирост ещё впереди. В начале следующего года собираемся приступить к освоению вот этого участка, — мужчина ткнул пальцем в карту куда-то южнее Ловозера; я, если честно, не успел заметить конкретно. — Ну и прямо сейчас наращиваем мощности ГОКа по обогащению руды: породу достать из земли — дело, в общем-то, нехитрое, главное — как её переработать.

— А какое содержание того самого полезного в руде? — Колесников едва заметно дёрнул уголком губ, явно внутри потешаясь над тем, что генсек совершенно «не шарит». Ну и ладно: никогда не стыдно показать, что чего-то не знаешь; стыдно — не хотеть ничего знать.

— Содержание лопарита в руде в среднем примерно 2,25%. Уже в самом лопарите суммарно оксидов редкоземов примерно половина. Чуть больше. Плюс титан, натрий, торий… В Соликамске из концентрата, насколько мне известно, экстрагируют примерно 70% редкоземов. То есть получается, что в год мы даём государству примерно 10 тысяч тонн редкоземельных металлов.

При годовом потреблении в 50 тысяч тонн СССР сейчас «берёт на себя» примерно пятую часть. Но это сейчас — скоро будет больше. Там уже из Вьетнама первые поставки пошли, в Монголии разведка ведётся, в УССР кое-что копают. Ну и внутренние резервы…

Это вообще прекрасная история со внутренними резервами. Достойная отдельного рассказа. Ещё в 1930-х в СССР, приступив к атомному проекту, начали добывать и покупать в разных странах монацитовый песок, который является источником тория. Последний рассматривали как альтернативу урану в качестве топлива на АЭС, однако в итоге ториевая «ветка развития» была отложена, и СССР сосредоточился на уране. Монацитовый концентрат — его к 1950-м насобирали больше 80 тысяч тонн — аккуратно сложили в «амбары» и оставили на будущее. И вот оно наступило. Дело в том, что в монаците только половина — торий, а вторая половина — как раз те самые интересные нам редкоземы. Получается, что под рукой у нас имелось ни много ни мало потенциальных 3–4 годовых добычи редкоземов, которые «просто нужно» отделить от тория и пустить в работу.

В нашей истории это сырьё, потихоньку теряя стратегическое значение — вместе с мировым ростом добычи редкоземов данное количество уже совсем не выглядело впечатляющим, — пролежало до 2020-х годов и потом было потихоньку вывезено на переработку в Китай. Просто потому, что свою переработку Россия в итоге так и не осилила.

— Что нужно, чтобы скорее нарастить добычу? Не стесняйтесь в своих пожеланиях: я уже говорил и скажу ещё раз — редкоземельный «проект» по важности не уступает атомному в сороковых годах.

— Снабжение… — задумчиво протянул Борис Иванович. — Фруктов не хватает и вообще. Это для людей. А для работы… пожалуй, только крупнотоннажной техники, но с ней везде тяжело, даже смысла упоминать нет.

На самом деле с техникой последние годы стало сильно лучше. Сокращение армии, перепрофилирование танковых заводов дало серьёзный рост по производству тяжёлой техники: бульдозеры всякие, экскаваторы, грейдеры, укладчики. А ещё грузовики: ликвидация кадрированных дивизий позволила высвободить несколько десятков тысяч грузовых машин, ведь по штату на одну дивизию приходилось порядка 800–1200 единиц такой техники.

Да, большая часть из них была в ужасающем состоянии, зачастую не на ходу и скорее числилась на бумаге, чем реально могла передвигаться своим ходом. Но тем не менее как источник огромного количества запчастей, как возможность собрать из двух машин одну — этот ход дал народному хозяйству немалый, хоть и разовый, буст.

Если же говорить об отечественных грузовиках более глобально, то в 1989-м с конвейера ГАЗа сошла последняя «Шишига», вместо неё в качестве нового отечественного среднего грузовика пошёл в серию ГАЗ-3308 «Садко», унифицированный по агрегатам с уже выпускавшимся на том же ГАЗе «гражданским» 3307. Кроме того, ГАЗ активно готовился перейти на дизель в рамках общей программы перевода грузового транспорта на этот вид топлива.

Ну и ещё из важного: на ГАЗе были собраны первые «ГАЗели». Пока — в качестве опытной партии; первые двести штук направили потенциальным эксплуатантам для испытаний. Непосредственно на конвейер эту крайне нужную в народном хозяйстве машину планировалось запустить с начала 1991 года. Причем не на самом Горьковском заводе — там под это дело просто мощностей свободных не имелось — а на СарАЗе.

На Уральском заводе вместо модели из начала семидесятых под индексом 4320 на конвейер встал обновлённый Урал-43223, с новым дизелем воздушного охлаждения, купленным у немцев, и под который в Кустанае как раз достраивался завод. Пока «новые» «Уралы» шли со старым двигателем, но уже с 1990-го вроде как должны были перейти на новые.

КамАЗ ещё в прошлом году запустил новую — ну как новую, скорее модернизированную — модель 55111, и одновременно на Камском заводе вовсю шла подготовка к глобальной «смене поколений»: вместо линейки К1 завод готовился перейти на линейку К2. В нашей истории этот переход был сделан — по совокупности факторов — только в начале 2000-х; тут это произойдёт на десять лет раньше.

На МАЗе происходила смена поколений. Показанный ещё в 1987 году МАЗ-2000 в чистом виде в серию не пошёл — слишком там было много новинок, которые советская промышленность просто не тянула. Вместо него было решено запустить нечто среднее. Тем более что у нас же продолжали оставаться актуальными темы транзитных коридоров Корея—Европа и Индия—Европа, где уровень контейнеризации предполагался максимально высоким; ну и тягач, заточенный как раз под контейнеры, был нужен как воздух.

На ЗиЛе тоже планировалось нововведение с переходом на новое поколение грузовиков. Оно вообще-то должно было стартовать ещё в 1987 году, но тут начался перенос площадки завода за МКАД, и реализация всех проектов немного уехала «вправо». Из-за этого ЗиЛ-4334 должен был массово встать на конвейер только в следующем, 1990 году.

— Найдём, для вас найдём. У капиталистов купим, — я хлопнул ладонью по столу, как бы припечатывая свои слова, — у других отберём, но вопрос решим.

Понятное дело, что, зная о будущих мировых потребностях в редкоземах, я не мог пройти мимо этого пласта промышленности. Тем более что в СССР в эти времена уже вполне добывали данный класс элементов, правда, далеко не в тех количествах, которые понадобятся нам в будущем при желании цифровизировать все сферы жизни страны.

Но даже не добыча руды и не её обогащение были самой большой проблемой. Конечная переработка — вот загвоздка. В Соликамске из лопарита доставали 70% полезных веществ, а нужно было — 90%. Да и тех, что есть, мощностей очевидно не хватало: пришлось в срочном порядке достраивать к имеющимся производствам дополнительные линии, но всё это было… не то.

Прямо сейчас на Урале, в городе Красноуфимске, разворачивалось огромное строительство громадного перерабатывающего комплекса — размерами и сложностью сравнимого с комбинатом «Маяк». Собственно, как раз атомного уровня там технологии и планировалось применить: с похожими на атомные центрифуги каскадами экстракторов и миксер-сеттеров. Без всего этого богатства — для которого нужно будет ещё и гигаватты мощности — разделить редкоземы по отдельным составляющим просто не представлялось возможным. Из того же Соликамска прямо сейчас они уходят потребителю «единым куском», благо в эти времена подобное ещё не так критично.

Ну а целью я себе ставил занять место Китая — если не в добыче редкоземельных руд (ну просто потому, что такого месторождения, как Баян-Обо, в СССР не было; его, может быть, во всём мире такого второго нет, что уж тут поделать), — то в их переработке. Стать монополистом в этой области, держать весь мир за глотку, шантажируя поставками ключевых для всей высокотехнологичной сферы компонентов… Это было очень, очень заманчиво.