Сломанный меч (ЛП) - Шторх Эдуард - Страница 5

Рассказывали, как день и ночь топят печи и с помощью чар добывают железо.

— Упустишь что — и металл не выйдет! Литейщикам бронзы работа легкая. На малом огне из старых обломков сделают новую бронзу... А пока мы научились плавить железо! Хоть до утра жги огонь, руду не расплавишь! Но нынче мы знаем тайну железа и умеем все делать, как римляне. Все войско вооружим!

— Так поведайте же тайну железа, коль вы ее знаете! — попросил предводитель любопытных воинов.

Старший из плавильщиков выступил вперед и уверенно, но без хвастовства, сказал:

— Тайна железа кроется в двух вещах. Первое — дутье в огонь, а второе — древесный уголь. Этим достигается такой жар, что самая твердая руда тает в кашу. Нет большего чуда на свете, чем мех из овечьей шкуры. Сожмешь раздутую шкуру — и через открытое сопло дунет в огонь ветер, и спящий уголь тут же раскалится неимоверным жаром.

— Да вы и сами можете видеть по ночам в Овенце и под Бабой огни сотни печей. Гляньте отсюда, как небо алеет от зарева.

— Король не желает отставать от римского войска, и мы все получили новое снаряжение. Разве мы не как римские легионеры? — кичился солдат Маробода. Он выхватил меч и любовно поворачивал его в отблесках костра.

— Верно, вы мужественно докажете свою храбрость, — молвил Ванек, — когда столкнетесь с легионами. Надеюсь, не будете вечно отступать перед римлянами, как доселе?

— Не разумеешь ты, Ванек, хитрости нашего короля, — повернулся предводитель воинов к паромщику. — Отступаем, правда — я сам был у Дуная, когда римляне хлынули на наш берег. Но считаю мудрым, что мы без боя отошли в глубь наших лесов. У Дуная мы бы вряд ли победили. Нас там было еще мало, и римляне бы потоком затопили наши земли. А теперь преимущество будет за нами!

— Какое же преимущество ты видишь в вечном отступлении?

— Такое преимущество, ты, непрозорливый: римляне вынуждены оставлять в каждом лагере гарнизон при складах, и тем себя ослабляют. Чем дальше идут они в нашу землю, тем труднее им снабжать свои легионы. Им приходится с трудом прорубать проходы в чаще. Мы же растем, отступая вглубь страны. Знаете ли вы, что лужичане и силезяне присоединились к нам совсем недавно, а могиляне, буковане, бобряне и кто их знает кто еще — только в пути к нам на подмогу? Мы при отступлении растем, доходим до своих старых лагерей, полных припасов, тогда как римляне день ото дня слабеют и утомляются.

— Истинно, Маробод мудр, и римляне тяжко поплатятся за свой дерзкий набег!

— На сей раз наш поход кончится лучше, чем тогда, когда наши деды бились за Рейном против великого Цезаря.

— Да, теперь мы отплатим римлянам за Яровита. Мораване и все свевы[10] будут отомщены...

— Спел бы ты нам сегодня, Памята, о той войне с Цезарем. Наши гости о славном короле Яровите, поди, и не слыхивали.

— Да, спой, Памята! Ты последний из тех, кто сражался в той несчастной войне, там и глаз потерял. Мы все будем тебя слушать.

Глаза старого гусляра загорелись.

— Ой, был и я когда-то молод, умел биться мечом и копьем... Да, великого Цезаря я видел и глаза лишился. Как давно это было! Двадцать одна зима мне была, когда в рядах свевских племен вместе с мораванами перешел я реку Рейн и встал под знамя нашего героя Яровита. Давно, воистину давно — нет уж средь вас очевидцев, — но я и поныне все как живое вижу, кровь в жилах закипает, сердце колотится, и песня рвется из горла — так слушайте же!

Памята бренькнул косточкой по своим гуслям с единственной струной из овечьей кишки и, подыгрывая себе, сперва вскрикнул протяжно: «Гей — го — ге-е-ей — эй-е-ей — о — гей!», словно пробуждая в себе давние воспоминания и приковывая внимание слушателей.

Затем начал он полунапевно-полуговорком свою героическую песнь о великой войне свевов с римлянами в далекой Галлии за Рейном.

«Туча черная встает над нивами,

Искры из нее сыплются, клубится она и хмурится,

Поднимается с гор и лесов Германии,

Со всех земель короля Яровита.

Катится вслед за солнцем окровавленным,

За Рейн бурный в Галлию широкую,

На земли и на народы дальние,

О коих певцы наши не пели,

О коих дети наши не слыхали...

Где ты? Где ты, римский воевода?

Где ты, Цезарь, вождь надменный,

Что легионы свои сгубить замыслил

В битве тщетной с Непобедимым?

На вороном скакуне Яровит гарцует,

На вороном со звездой белой во лбу.

Длинным мечом путь указует,

И как махнет — молнией полки правит.

Толпы валят за ним гурьбою.

Впереди дружина свевская едет,

Пешие рати по пятам ступают,

С возами, женами и детьми всеми,

И с семьею короля Яровита.

За ними ряды маркоманов наших

— Далеко разносится звон их брони.

Слева гудят леса живые;

Сквозь них пробиваются рати дружеские,

Толпы лужичан и семнонов

С полабами прочими в союзе.

А там, в дали необозримой, наконец

Рои тюрингов наших близятся

Путями, уже твердо утоптанными.

На правом крыле примкнувшие отряды

Союзных племен вперед стремятся:

Трибоки, с ними вангионы,

Дальше всех неметов рой с Рейна встает.

И так за вождем светлым валят

Потоком бурным, валом всесокрушающим,

Будто Германия извергла

Все живое из пущ своих темных,

От полабских дубрав к лесам рейнским...

За героем Яровитом свевским...»

Старый гусляр, захваченный воспоминаниями, запел на диво громко и вдохновенно. Слушатели впились в него глазами, полными горячего сочувствия, едва дыша. Памята нынче превзошел сам себя. Взволнованно пел он, так, как Ванек еще никогда не слышал. В своей долгой песне он вновь переживал ту великую несчастную битву, когда римскому Цезарю удалось навеки сломить грозного свевского короля Яровита.

Долго в ночи пел неутомимый старец, пока дрогнувшим голосом не закончил так:

«Король Яровит с битвы проигранной

С горсткой вернейших витязей бежит,

Падает на берегу и ожидает

Последний бой с лютым мечом римским.

Глядь! — челн в зарослях скрыт!

Тотчас наполнился и уже везет

Короля Яровита в Германию...

Страшная битва кончилась жестоко.

Яровита еле живого ведут —

Плачет, рыдает, стенает славный король,

— Проиграл великую державу, лишился всего,

Даже жен любимых потерял обеих,

Жен обеих и дочурок обеих,

— Розы две и бутона два свежих

На поле злом, на кровавом нынче...

Сокрушена сила свевских племен,

От Рейна осколки возвращаются,

И те остатки ратей окровавленных

По тропам плетутся темных лесов,

Губят, жгут, гнев свой изливают,

Меж собою свары зачинают.

Рушится, падая, свевская держава...

Яровит-король в Галлию шел,

Домой воротился лишь земан сирый...

Боги вечные, пошлите ему смерть,

Честную смерть в бою с врагом!

А мне же, певцу, горемыке,

Позвольте петь о нем во всех родах

Младым и старым, во славу имени его...»

Глубокий вздох прошел среди слушателей, когда гусляр умолк.

Никто не проронил ни слова.

Столата отбросила ворсовальную шишку, которой чесала волосы Беле, и крепко поцеловала ее.

Девочка слушала пение гусляра с истинным жаром. И ее предки бились там, в далекой земле за Рейном. Она желала римскому Цезарю поражения. Глядишь, и не было бы нынешних вечных войн с римлянами, столь ужасных!

Старый Памята передал кленовые гусли Зоране и устало подпер голову руками. Долгая, волнующая песнь порядком его истощила.