Дом номер двенадцать - Небоходов Алексей - Страница 2

На бланке значилось: поручик Нарышкин, нервное расстройство. В списке – микстура с бромом, настойка пустырника, валериановые капли. «Тревога среди офицерского состава уже началась», – подумал Гильбих, принимая накладную и отдавая указания Тарасову.

– Готовится, господин поручик, подождите немного, – сказал он ровным голосом с лёгким, едва уловимым акцентом, которого обычно не замечал, но сейчас ощутил неловкость.

Офицер кивнул и отошёл к окну. С бульвара доносился гул демонстрации: студенты, рабочие, чиновники шли в колоннах, несли портреты царя и триколоры, пели гимн и военные песни.

– Великое зрелище! – воскликнул поручик, возвращаясь к прилавку. – Вся Россия поднимается на защиту рубежей. Ни один тевтонский солдат не посмеет ступить на нашу родную землю!

Гильбих промолчал и принялся подсчитывать стоимость заказа на счётах по нормам военной аптечной части. Деревянные костяшки мягко постукивали под пальцами. Тарасов бросил на управляющего недовольный взгляд, но продолжил отмерять капли.

– Карл Густавович, спирт на исходе, – тихо сказала Анна Павловна, подходя с ведомостью. – В подвале есть запас, но ключ от шкафа я не нашла.

– Спущусь сам, – ответил Гильбих. – Не останавливайте работу.

В подвале, куда вела скрипучая лестница, запахи лекарственных трав, спирта и чего-то пряно-землистого смешивались в полумраке. Сквозь маленькое окно под потолком падал тусклый свет. Гильбих опёрся руками о старый стол, отполированный годами работы, с тёмными пятнами от пролитых микстур и царапинами от лопаток и ножей.

Здесь, в прохладе, война казалась далёкой. Привычные банки на полках, ящики с травами и тишина позволяли не думать о том, что за дверью – мир накалённого патриотизма. Шум шагов и крики «ура» едва доносились сюда.

Гильбих выпрямился, глубоко вдохнул. Исполнение долга оставалось неизменным: отпускать лекарства по военным накладным, соблюдая точность и порядок. Понадобятся препараты раненым – и никого не будет волновать, кто тот аптекарь, что их изготовил.

Отперев железный шкаф, он достал большую бутыль медицинского спирта. Взгляд остановился на неприметной двери в дальнем углу – входе в тайную лабораторию. Там, среди колб и рукописей, он трудился над исследованиями, о которых не знал никто. На миг захотелось спрятаться и забыться работой, но время ещё не пришло.

С бутылью в руках он поднялся наверх. В аптеке толпились офицеры, чиновники из военных учреждений, присланные интенданты. Каждая накладная регистрировалась Тарасовым, практикантки сновали взад-вперёд с пробирками и флаконами.

– Капли ландыша, йод, бинты, – перечислял Тарасов, оборачиваясь к Гильбиху. – Всё по накладным. Но уже жалуются: боятся, что скоро не хватит. И рвотное берут – говорят, помогает получить белый билет.

Гильбих сжал губы. Злоупотребление препаратами для уклонения от службы противоречило уставу, но он не стал вникать в причины. Следовало исполнять накладные.

За окнами оркестр гвардейского батальона играл марш, над улицей реял патриотический восторг. Гильбих поправил очки, оглядел аптеку – флаконы стояли ровными рядами, весы отрегулированы до миллиграмма, записи в журнале велись безошибочно. Его маленький мир оставался островком порядка посреди надвигающегося хаоса.

Он вернулся за прилавок и, как всегда, стал выдавать лекарства методично и точно. Голос звучал ровно, движения – сдержанны, взгляд – сосредоточен. Лишь руки, отмеряя микродозы, подрагивали, выдавая лёгкое волнение.

– Ваше лекарство готово, ваше благородие, – сказал он поручику. – Принимайте по пятнадцати капель на столовую ложку воды три раза в день.

Офицер кивнул, взял флакон и направился к двери. Но на пороге остановился:

– Скажите, господин аптекарь, вы не немец ли случаем?

В аптеке повисла тишина. Гильбих ощутил, как по спине пробежал холодок.

– Я российский подданный, господин поручик, – спокойно ответил он. – И служу России уже двадцать пять лет.

Поручик задумчиво кивнул и вышел. Голоса вновь наполнили помещение, работа закипела с прежней силой. Гильбих понимал: война с Германией превратит его фамилию в клеймо. Что это будет означать для него и семьи – он пока не знал.

За окнами всё ещё гремела демонстрация. Флаги развевались, люди кричали «ура», военный оркестр звучал всё громче. А внутри аптеки Карл Густавович Гильбих неуклонно выполнял своё призвание: отпускал лекарства по накладным и берёг порядок в своём маленьком, но отчаянно важном мире.

На втором этаже дома номер двенадцать царил иной мир – мир тишины, знаний и дисциплины. Классная комната Александры Александровны Гильбих была залита утренним светом, проникавшим сквозь высокие окна, выходящие на бульвар. В лучах кружились мельчайшие частицы меловой пыли, поднимавшиеся от доски всякий раз, когда рука хозяйки выводила очередную букву или цифру. Звуки с улицы доносились сюда приглушённо, словно классная комната существовала в ином измерении, где даже время текло иначе – размеренно, по строгим законам учебного процесса.

Александра Александровна стояла у доски, держа спину очень прямо. Высокая фигура в тёмно-синем платье с белым кружевным воротничком отбрасывала длинную тень на исписанную мелом поверхность. Волосы, уложенные в строгий пучок на затылке, не выпускали ни единой пряди. На тонком пальце левой руки поблёскивало обручальное кольцо – единственное украшение, которое она позволяла себе во время занятий.

– Склонение существительных второго типа, – произнесла она размеренно, выписывая на доске образец. Мел скрипел, оставляя чёткий след. – Именительный падеж: стол. Родительный падеж: стола.

Двенадцать детей разного возраста сидели за потёртыми деревянными партами, расставленными в два ряда. Чернильницы были аккуратно вставлены в круглые отверстия, перья лежали параллельно краю. Ученики смотрели на спину учительницы с тем особым напряжением, которое возникает в классе, ждущем момента, когда наставница повернётся и обратит взор на кого-то из них. Этот взгляд – строгий, внимательный, проникающий – сразу видел все шалости, недоделанные уроки и непрочитанные страницы.

С улицы долетел обрывок музыки – военный оркестр играл марш. Рука Александры Александровны на мгновение замерла, а затем продолжила выписывать падежи с удвоенной тщательностью.

– Винительный падеж: стол. Творительный падеж: столом, – голос не дрогнул, но пальцы, сжимающие мел, побелели сильнее обычного.

Она развернулась к классу одним плавным движением. Светло-голубые глаза медленно скользнули по рядам, задерживаясь на каждом лице. Дети непроизвольно выпрямлялись под этим взглядом.

– Итак, кто мне скажет, как будет «карандаш» в предложном падеже? – спросила она и указала на рыжеволосого мальчика во втором ряду. – Петя Соколов?

Мальчик вскочил, задев коленями парту, отчего чернильница опасно качнулась.

– О карандаше, Александра Александровна! – выпалил он, судорожно теребя краешек гимназической курточки.

– Верно. Садитесь, – кивнула учительница и направилась между рядами. Звук шагов был размерен, как тиканье настенных часов в углу комнаты.

Под портретом императора, строго взиравшего на класс с позолоченной рамы, лежала стопка букварей с потрёпанными углами. Рядом – линейка из тёмного дерева, которой Александра Александровна порой постукивала по столу, призывая к тишине. Никогда – по рукам, как делали некоторые учителя. Дисциплина здесь держалась не на физическом страхе, а на чём-то более глубоком – на уважении, смешанном с трепетом перед её непоколебимой уверенностью.

С улицы вновь донеслись звуки марша, на этот раз громче, отчётливее. К музыке примешивались выкрики толпы, и в окно было видно, как по бульвару движется людская река с флагами и транспарантами. Александра Александровна подошла к окну, бросила взгляд на улицу и сразу вернулась к столу. Рука, когда она поправляла шпильку в волосах, чуть заметно дрожала.

– Откройте буквари на странице тридцать шесть, – произнесла она. – Прочтите текст «Наша Родина» про себя, а затем мы разберём его вместе.