СлоноПанк - Коллектив авторов - Страница 12

Замок глухо щёлкнул.

Хмурый стоял, привалившись к мусорному ящику, скрестив руки на груди. Он пробежал взглядом по Натиной одежде и приподнял брови.

– Что? – буркнула она, глядя на ловчего исподлобья.

– Долго возишься. Твоя подруга исстоналась. Весь вагон переполошила.

Ната проворчала, что видала эту подругу за охранным контуром. Хмурый заглянул ей за спину, свёл брови на переносице – разглядел распахнутое окно.

– Проветривала, – фыркнула Ната и засеменила в сторону купе, сжимая подмышкой свёрнутую в рулон одежду.

Сирена выла. Тоскливо, протяжно. Вдохновенно.

Она сидела на полке, скрестив ноги. Цепь наручника, пристёгнутого к ножке столика, оттягивала руку. С мокрых волос до сих пор капало. Пока Ната мылась, матрас вокруг Сирены окончательно вымок.

– Ты как спать будешь в такой луже? – поинтересовалась Ната, утрамбовывая вещи под подушку.

Сирена не ответила. Она продолжала немелодично поскуливать. Песня была знакомой, но от исполнения уши норовили свернуться в трубочки.

– Я думала, ты из городских, – Ната рухнула на постель и блаженно вытянула ноги. – А песни у тебя со стен. Маячные песни.

Сирена смолкла, подгребла ближе к столу, дёрнула цепочку наручников.

– Ты ведь, правда, родилась в Ловчем логове? – она оттянула ворот лиловой рубахи. Ей тоже досталась не по размеру. Короткая, с узкой душащей горловиной. – Это заметно. Ты на поезд глядела как на исчадье с теневой стороны.

Ната хихикнула. На исчадье она бы так не глядела. Исчадья роднее и привычнее поездов.

– Ты бывала на маяках? – не унималась Сирена. Она легла пузом на столешницу и попыталась словить Натин взгляд.

– Угу, – рассказывать не хотелось.

Детские воспоминания, самые первые, смутные, до сих пор приходили во снах. Мокрый скользкий камень, полыхающие громады охранных фонарей, клубящаяся за стенами тьма.

Ната помнила, как бежала, оскальзываясь, босоногая мама. Помнила, как сама тряслась в огромных тёплых руках. От отца пахло табаком, металлом и дымом. Форма ловчих, тогда ещё Нату не пугавшая, блестела серебристыми нашивками. Отец нёсся, перескакивая камни, подхватывая маму, когда та норовила упасть. Уводил их прочь от стен и маячных башен, ярко полыхающих охранными фонарями.

Не дождавшаяся ответа Сирена легла щекой на столешницу. Пальцы свободной руки поползли по запотевшему оконному стеклу. Она снова затянула песню. Маячную, заунывную. Простую, но продирающую до костей. Ната сама не заметила, как начала подпевать. Без слов, хотя те и плясали на языке, рвались наружу. «Маяки ведь не вечны и за свет их капризный, за покой скоротечный вы заплатите жизнью. Нашей жизнью».

За пальцем Сирены тянулась линия охранного контура, поднимались столбики маячных башен. Верхушки башен ощетинились тычинками – лучами света охранных маяков.

– Отец твоего ребёнка – меченный? – тихо спросила Ната.

Она села, поджала под себя ноги и поёрзала, устраиваясь в гнезде из одеяла. Из-под двери тянуло холодом.

– Ловчий, – Сирена поморщилась и отвернула голову от окна. Непросохшие спутанные волосы рассыпались по столешнице. Ната нахмурилась и поджала губы:

– Тогда как ты оказалась в ночлежке? Ловчие и их семьи защищены.

– А я не семья, – Сирена резко подалась вперёд, почти упёрлась лбом в Натин лоб. – Я сбежать не успела. Это с вами, меченными, они носятся, а нас, простых городских, ни в медяк не ставят.

Ната спрятала глаза и отстранилась. На душе стало совсем гадко.

– Язык придержи, – рявкнул Хмурый. Ловчий застыл в дверном проёме с двумя дымящимися мисками. Ноздри его раздувались от едва сдерживаемого гнева. – Ловчие отлавливают эгоистичных меченных соплюх и отвозят на маяки. Всё остальное – глупые бабские россказни.

– В чём эгоизм? – Ната стиснула кулаки, впилась ногтями в кожу. – В том, что мы не хотим умирать, выпитые вашими светящимися пиявками? Мы ведь люди, а не бочки с топливом. Почему нас таскают от маяка к маяку, чтобы заряжать охранные фонари?

– Потому что никто больше этого не может, – рявкнул Хмурый. Он порывисто шагнул вперёд. Ната отшатнулась, забилась в угол. Сирена зарычала, дёрнулась, но цепь наручников удержала на месте. Хмурый замер, прикрыл глаза, сжал пальцами переносицу.

– Я не хотела рождаться со светочем, – глухо произнесла Ната. – Никто не хотел. Почему мы должны своей жизнью покупать защиту для чужих людей? Для тех, кто нас ловит и сажает на цепь?

– Потому что иначе тьма вырвется за охранные стены и всех сожрёт.

Рука затекла. Ната аккуратно повернулась, стараясь не разбудить задремавшую Сирену. Та спала, свернувшись калачиком вокруг подушки. Матрас так и не просох до конца. Сирена, забываясь, вытягивала босую ногу, касалась мокрой ткани, дёргалась и снова сворачивалась в клубок.

Цепь звякнула о ножку стола. На верхней полке грузно перевернулся Хмурый.

Ната сдалась. Осторожно села, держа окольцованную браслетом руку под столешницей.

Поезд нёсся по взморью. По спине скользнул холодок.

Над водой клубилась тьма. Густая, тягучая.

Тьма выползала на берег, тянула щупальца к ползущему по рельсам составу, но коснуться защищённых маленькими охранными фонарями боков не смела. Ната вытянула шею, разглядывая ореол света под окном.

Она коснулась стены ладонью и зашипела. Холодный металл словно примагнитил пальцы. Короткие ощутимые разряды тока прошибли до самого локтя. Вшитая в бок вагона сеть охранных фонарей поймала Нату в свою ловушку, пила жадно и быстро. Свет за окном стал ярче. Щупальца тьмы пугливо отпрянули до самой морской кромки.

Ната, уже не заботясь о спокойствии Сирены, упёрлась голой пяткой в стену, оттолкнулась, но фонарная сеть держала цепко. Крепче любых силков. За окном полыхнуло.

– Что с тобой? – голос Сирены донёсся до Наты словно из-под водяной толщи. Она заторможенно мотнула головой, попыталась предостеречь, но Сирена была умнее неё.

Она вытянула ногу и ударила пяткой в верхнюю полку:

– Ловчий, подъём!

Ната застонала, упала лицом в подушку. Светоч болезненно тёк по её венам, уходя по капле в холодный металл.

Грузное тело с грохотом приземлилось на её полку. Руку Наты сжали чужие пальцы. Дёрнули. Без толку.

– Коснись стены, – бросил Хмурый Сирене. Та отчаянно замотала головой и попыталась отстраниться. Цепь не пустила. – Тебе ничего не грозит. Ребёнка выхлебает, потом просто скинешь. Всё равно он не выживет на маяках. Половина помирает, даже ходить не научившись. Если перегрузим этот участок фонарной цепи, сможем её вытащить.

– Не трогай! – Сирена лягнула протянутую руку, прижала колени к груди, словно пытаясь защитить нерождённого младенца.

– Дура, – рявкнул Хмурый. Его пальцы легли поверх Натиных. Кожу защипал жар чужого светоча.

– Сейчас я отпущу светоч и у тебя будет пара мгновений, – шепнул Хмурый ей на ухо. – Тяни обратно.

И Ната потянула. Тепло прошло через её ладони, коснулось стены, хлынуло обратно в пальцы, заструилось по венам, осело в груди болезненно пульсирующим комом жара.

Охранный фонарь лихорадочно замигал и потух. Ната почувствовала, как отпускает невидимый магнит, отодвинулась, уткнулась лицом в колени. Её трясло.

Большая жёсткая ладонь неуклюже коснулась стриженной макушки.

Поезд дёрнулся. Сначала едва заметно, потом сильней. Завизжали рельсы. Стук колес замедлился. Последний рывок остановил состав.

– Что происходит, господин ловчий? – в вагон заглянула бледная до синевы проводница. – Почему потухли охранные фонари?

– Потому что ваш поезд строили остолопы, – прорычал Хмурый, поднимаясь на ноги. – Фонарные кабели не изолированы. Какой идиот подписал вам техосмотр?

Губы проводницы задрожали. Она скомкала в пальцах полу рубахи и опустила глаза.

Ната села. Руки дрожали.

Купе заливал тусклый желтоватый свет коридорной лампы. Тени по углам почернели и загустели. Сирена, болезненно-бледная, с запавшими глазами, подалась вперёд. Пальцы судорожно стискивали столешницу. Из треснутой губы по подбородку полз алый ручеёк. Широко распахнутые глаза глядели в окно: