Воин Двенадцати Городов (СИ) - Багрянцев Владлен Борисович - Страница 22

— Моя госпожа прислала меня не за тем, о чем вы подумали, Ларс Апунас, — тихо произнесла она.

Ларс с облегчением выдохнул и развернул свитки. Писем было два. Первое, запечатанное тяжелым воском, предназначалось младшей сестре Гимильки — Аришат на Сардинию. Второе письмо было адресовано самому Ларсу. Этруск сломал печать и пробежался глазами по неровным строчкам. Гимилька писала на ломаном, неуклюжем этрусском языке — видимо, составляла послание сама, не доверяя писцам. В первых строках она официально сообщала, что дарит ему эту рабыню в качестве прощального подарка, чтобы «северный варвар не забывал о гостеприимстве юга».

Но следующие несколько строчек заставили сурового генерала, не моргая смотревшего в глаза смерти, густо покраснеть. Вдова в самых откровенных и бесстыдных выражениях напомнила ему детали их последней ночи, пообещав, что если он когда-нибудь вернется в Карфаген, она покажет ему то, до чего они не успели дойти. Ларс кашлянул, оглянулся по сторонам и, недолго думая, сунул пергамент прямо в огонь ближайшего портового факела. От таких писем лучше избавляться сразу.

Стряхнув пепел с пальцев, Ларс впервые посмотрел на стоявшую перед ним девушку не как на безликую тень, а как на человека. Теперь, когда она принадлежала ему, он мог говорить с ней открыто.

— Как твое имя? — спросил он на родном языке.

— Рамта, господин, — ответила она, подняв на него глаза.

— Рассказывай свою историю, Рамта. Как ты оказалась в Карфагене?

Ее история была до боли типичной для этой жестокой эпохи. Она родилась в небольшом городке недалеко от Ватлуны. Когда ей было всего семь лет, на их побережье высадились греческие пираты. Они сожгли поселение, перебили мужчин, а женщин и детей продали финикийским работорговцам. Рамта сменила несколько хозяев, пока не оказалась в роскошной тюрьме на вилле Гимильки.

— Я почти не помню родину, — с грустью призналась девушка. — Только запах сосен и холодное море. А язык я сохранила лишь потому, что в квартале Мегара много невольников из Италии. Мы тайком перешептывались по ночам, чтобы не забыть, кто мы такие.

Ларс слушал ее, и в его груди поднималось странное, давно забытое чувство родства. Он посмотрел на корабли Карфагена, на наемников, на сундуки с золотом, а затем снова на Рамту.

— Запомни этот день, Рамта, — твердо произнес этруск, и его голос зазвучал не как приказ генерала, а как клятва. — С этой минуты ты больше не рабыня. Ты — свободная женщина из народа Двенадцати городов. И я верну тебя домой.

В глазах девушки блеснули слезы, но она не успела ничего ответить: с палубы «Клыка Баала» раздался зычный, гортанный крик Магона. Капитан приказывал отдавать швартовы.

Ларс поднялся на борт, где его уже ждал сияющий Маний. Весла ударили по воде, и эскадра плавно развернулась, покидая гостеприимную, но смертельно опасную гавань Карт-Хадашта. Магон, встав у рулевого весла, подозвал Ларса к себе. Ветер трепал бороду пунийца, а в глазах горел азарт.

— Отличный флот, этруск! — прокричал капитан сквозь шум волн. — Сначала мы возьмем курс на Сардинию, в Каралис. Навестим Бостара и его прекрасную супругу. Затем повернем к Остии, заглянем в Рим — твой римский друг прожужжал мне все уши о своей жене. А оттуда пройдем вдоль италийского берега прямиком в Этрурию!

Магон хлопнул мозолистой ладонью по полированному дереву фальшборта и кровожадно оскалился:

— Пусть только фокейские ублюдки попробуют преградить нам путь сейчас. С такими силами и такими мечами на борту нам не страшны ни греки, ни сам бог морей!

Глава 21. Сардинская кошка

Эскадра во главе с обновленным «Клыком Баала» вошла в широкую бухту Каралиса на следующий день после полудня. Однако вместо привычного делового гула богатого порта город встретил их странным, нервным оживлением, граничащим с легкой паникой. На причалах суетились вооруженные отряды, торговцы торопливо сворачивали лавки, а в многоязычной толпе то и дело вспыхивали тревожные перешептывания. Причины этого переполоха оставались для Ларса неясными, пока к нему не подошел посланник из дворца суффета с официальным приглашением на ужин.

Поднимаясь по вымощенным белым камнем ступеням к резиденции Бостара, Ларс напряженно размышлял. В складках его туники лежало запечатанное письмо от Гимильки, адресованное младшей сестре. Этруск ломал голову над тем, как незаметно передать этот опасный кусок пергамента Аришат так, чтобы ее хитроумный и подозрительный муж ничего не заметил. Любое неосторожное движение под взглядом Бостара могло обернуться катастрофой.

Но боги снова сыграли с ним в свою извращенную игру. Когда Ларса провели в прохладный, украшенный фресками обеденный зал, суффета там не оказалось. За накрытым столом возлежала одна Аришат. Как всегда, карфагенянка пренебрегла всеми мыслимыми правилами приличия — на ней была лишь юбка из тончайшего египетского льна и россыпь золотых цепочек, едва скрывавших упругую грудь.

Увидев замешательство на лице гостя, она издала низкий, грудной смешок.

— Можешь не искать моего мужа глазами, Ларс Апунас. Бостара здесь нет, — промурлыкала она, небрежно забрасывая в рот виноградину. — До нас дошли слухи, что фокейские пираты обнаглели настолько, что высадились в нескольких лигах к северу отсюда. Мой доблестный супруг взял отряд тяжелой пехоты и лично поскакал проверять эти донесения. Мы одни.

Ларс молча выдохнул, подошел к столу и вытащил из-за пояса свернутый пергамент.

— Ваша сестра из Карт-Хадашта просила передать это, госпожа.

Аришат выхватила письмо с грацией изголодавшейся кошки. Сломав печать, она быстро пробежалась глазами по строчкам. Ларс внимательно наблюдал за ней, мысленно сравнивая двух сестер. То же фамильное сходство, та же смуглая кожа и хищный разрез глаз, но если в старшей, Гимильке, чувствовалась скрытая, глубокая власть, то Аришат была подобна обнаженному клинку — дерзкой, порывистой и безумно опасной. Читая послание, карфагенянка несколько раз довольно улыбнулась, один раз презрительно фыркнула, а затем, как и ее сестра несколькими неделями ранее, без колебаний бросила пергамент в огонь курильницы.

Она повернулась к этруску, и в ее глазах заплясали дьявольские огоньки.

— Бостар вернется не скоро, варвар, — низким, вибрирующим голосом произнесла Аришат. Тонкие пальцы потянулись к завязкам на бедрах. — А пока… я хочу посмотреть, чему именно ты научился в столице у моей сестры.

Юбка соскользнула на пол.

Ларс воспринял это с истинно стоическим спокойствием. Отступать было поздно, да и глупо. Сбросив плащ, он подумал о том, что теперь, по иронии судьбы, сможет сравнить не только внешность, но и навыки сестер во всех возможных смыслах. В этот раз он не чувствовал себя ни пешкой, ни учеником. Они занимались любовью прямо на шелковых подушках обеденного зала — яростно, бурно и бесстыдно. Аришат царапала его спину, извиваясь под ним с дикой первобытной страстью, и когда волна наслаждения накрыла ее, она впилась зубами в его плечо.

Тяжело дыша и откидывая влажные черные волосы с лица, она победно улыбнулась:

— Я правильно сделала, что отправила тебя в Карт-Хадашт, Ларс. Из тебя вышел отличный союзник. Во всех отношениях.

На следующий день Ларс вновь прибыл во дворец суффета, на этот раз к полуденной трапезе. Бостар уже вернулся.

Этруск привык видеть в пунийце хитрого, утонченного царедворца, но сейчас перед ним сидел совершенно другой человек. Суффет Каралиса только что вернулся с пыльной дороги. На нем не было ни грамма золота или шелка — лишь тяжелый, поцарапанный бронзовый панцирь, поножи и перевязь с мечом. Лицо Бостара осунулось и было покрыто слоем серой пыли, а в глазах горел холодный огонь войны. Аришат, как ни в чем не бывало, сидела рядом с мужем в очередном до неприличия откровенном наряде и лениво обмахивалась веером из павлиньих перьев.

Ларсу потребовалась вся его железная воля, чтобы сохранить абсолютную невозмутимость. Глядя в глаза человеку, чью жену он имел на этих самых подушках всего несколько часов назад, этруск спокойно начал обсуждать детали предстоящей кампании и решения, принятые Советом Ста Четырех.